Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Букеевская киргизская орда (III)

Description

Альбрандт Я.

Букеевская киргизская орда

Этнографический очерк (III)

Вокруг света. 1896. № 49, с. 790-791

Язык: русский.

Этнографический очерк, путевые заметки

Categories

Бельмем Водка Восточные слова Географические названия Джигит Еда и напитки Жилище и утварь Земледелие и ирригация Землянка История Киргиз Кишкармак Козел Колодец Кочевник Лошадь Малая Узень (р.) Орда, букеевская Орда, средняя Оценка Переводчик Политические и общественные организации Проводник Профессиональные группы Россия Самооценка Скотоводство Табун Тарантас Транспорт Туземец Фауна Чанкрым Этнические и племенные группы Язык Якши

Editor

OJ, МВ

Labels

Оценка

Text

Путь наш с большими или меньшими уклонениями тянулся вдоль правого берега р. Малаго-Узеня, который, как я уже сказал, весь был усеян землянками туземцев, на этот раз пустыми. Дорога хотя и была довольно суха, но мало накатана. Степное однообразие наводило уныние и утомляло глаза.

Все это было на руку Али, который, уткнувшись в свою двухэтажную шубу, преспокойно дремал. Один Фляжкин на козлах божился и разговаривал то с лошадьми, то с проводником. А так как его ни первая ни последний не понимали, то он начал сердиться и ругать все: страну, ее жителей, дороги, кочки и даже скотину за то, что живет на какой-то полыни, которую ни один чорт есть не может.

Фляжкин затянул было заунывную песню, но вскоре заменил ее опять бранью.

- Ишь, чорт возьми, и песни даже не слыхать!.. Голос ветром что ль относит?.. Ну, сторонка, нечего сказать!..

Наконец он обратился к проводнику:

- Эй, ты, песни петь умеешь?

- Бельмем (не понимаю)! – отрезал тот.

- Я те дам пельмень, - ишь, шут, все жрать хочет! Только одно у них на уме: есть да спать… И когда только вас, шайтанов, в солдаты поберут?.. Там те накладут всего, не только пельменев, и «кишкармак» будет.

Наш проводник так далеко отъехал, что его едва было видно. Мы заметили, что он едет вовсе не по дороге. Остановились и подзываем его к себе.

- Али, спроси его, куда он нас завел – ведь дороги больше нет!

После короткого разговора Али пренаивно объясняет:

- Он говорит, что это ничего. Дорога там, налево… Тут ближе… туда объезд большой.

- Да чудак ты этакий, - он верхом, для него лишь бы только ближе, но нельзя же по таким кочкам ехать в тряском тарантасе!

- Ничего, там скоро дорога будет.

- Ну, балясы точить нечего, веди на дорогу – и все тут! – приказал я.

- Якши (хорошо).

Мы круто повернули на юго-восток и вскоре очутились на дороге, от которой уклонились было на несколько верст. Я велел передать проводнику, чтобы он с дороги больше не сворачивал, сколько бы прямой ездой путь ни сокращался.

Не проехали мы и пяти верст, как наш вожак опять мчался Бог знает где. Сколько мы ему ни толковали – он так-таки и не мог заставить себя придерживаться дороги, которая то и дело терялась в следах прошедших табунов или же сливалась с другими дорогами. Степная кровь этого джигита не могла помириться с тем, чтобы уклониться от обычая: ехать непременно напрямик.

Надо было остановиться, чтобы накормить лошадей, и мы с этой целью свернули в ближайшую кашару.

Расположившись за чаем, я посредством переводчика пустился в разговор с нашим кашаро-хозяином, которого, между прочим, спросил, сколько приблизительно верст осталось до Новой-Казанки.

- Три глазомера, - ответил он.

- Что?!

- Три глазомера, - вытаращил глаза. Во всю жизнь я не слышал и не читал, чтобы так определяли расстояние.

- Да скажите на милость, сколько же верст означают эти три глазомера и что такое значит «глазомер»?.. Я решительно не понимаю!

- Глазомер, значит, как далеко видно глазами, - пояснил Али.

- Хорошо. Ведь ты же можешь определить, сколько приблизительно верст означает один глазомер?

- Нет, тоже не могим…

Сколько я ни бился, сколько ни доказывал, что зрение у людей далеко не одинаковое, что много зависит от местности, погоды и т.д. – выяснилось только одно: большинство киргизов средней орды (вероятно и южной тоже) о версте никакого понятия не имеют. Расстояние они определяют по глазомерам или по тому, как далеко слышен крик человека, кричащего во все горло, что они называют «чанкрым». То и другое обозначает известное расстояние, которое все киргизы отлично понимают. В связи с этим состоит и езда их напрямик – без дорог.

- Ах, вы шуты этакие, право шуты! – бурлил себе под нос Фляжкин, уписывая за обе щеки холодную закуску и запивая ее чаем. – Глазомер!.. Да ведь там, где мы барана не увидим, он булавку найдет; у него глаза-то как у рыси – и днем и ночью видит, да и думает, что все так!

Помирившись с тем, что до Казанки осталось верст сорок (три глазомера), мы около двух часов пополудни отправились дальше.

Почва постепенно стала опять менять характер, - начали встречаться пески, которых из самого Мазанова и признаков не было. Изменялись понемногу и берега р. Узеня, становясь ниже, менее крутыми и обрывистыми.

Мое внимание обратили часто встречавшиеся ямы в аршин или два глубины и такой же ширины. Значение этих ям я никак себе объяснить не мог. Наконец пришел мне на помощь Али, пояснивший, что это копани (колодцы), служащие в летнее время для водопоев, и что ими изрыта вся степь. Вода под таким тонким слоем земли вполне пресная; в глубоких же колодцах, которые, впрочем, в орде встречаются редко, горько-соленая и негодная для употребления. Копани никаких срубов не имеют да и не требуют; а если вода в том или другом иссякнет, то он заменяется новым в другом месте. Только это и дает возможность удаляться киргизам от речек и селиться повсеместно врассыпную.

Отъехали мы верст двадцать и спросили встретившегося нам киргиза, далеко ли еще до Казанки.

- Там, за сыртом, могилки, а от них недалеко, - объяснил он.

- Верст двадцать будет?

- Да, будет.

Действительно, верстах в 10 от этого места оказалось много бесформенных камней, из породы песчаника-плитняка, которые и обозначали могилы. Верст через пять спрашиваем другого киргиза, который сказал, что осталось верст восемнадцать. Отъехали еще верст пять, - третья встреча, опять вопрос, и – о ужас! – нам с большим авторитетом объясняют, что до Казанки осталось не менее двадцати пяти верст.

После такого афронта я распорядился, чтобы ни одного из этих чудаков больше не спрашивать, сколько бы их ни встречалось, потому что от этого все равно никакого толку быть не может.

Надвигались сумерки, а никакой Казанки и близко не было.

Чем больше темнело, тем разговорчивее становился наш возница.

- Эй, киргиз! – закричал он проводнику. – Ну-ка, крикни теперь слышно, что ль, в Казанке-то будет!.. Если услышат, скажи, чтобы самовар поставили. Такого паршивого места и такого народа отродясь не видал, ей Богу! Где они только родятся? Али, ты где родился? – обратился он к моему спутнику, не добившись ответа от проводника.

- Здесь, в орде. Зачем тебе?

- Да разве тут можно родиться?

- Можно, можно. Видал, сколько ребятишек есть. Этот довод для Фляжкина был вполне убедителен, и он, прекратив вопросы, стал убеждать Али, что киргизов следовало бы брать в солдаты: там бы де их уму-разуму научили и проч.

- Зачем солдаты? – чуть не подпрыгнув, прервал Али.

-А как же! Там только и учат вашего брата.

- Ой-ой! Ты зря калякаешь.

- У вас все зря, как про дело скажешь. Нет, ты бы у нас в «Россеи» пожил, да барским бы побыл; небось узнал бы… вот что!

- Барин быть? – переспросил Али, не понявши сказанного. – Это хорошо, - там водка пить можно.

- Хорош ты барин, нечего… Чумазый пес!… право. И Фляжкин страшно расхохотался, воображая, вероятно, Али барином-помещиком.

Наконец, часов в восемь или девять вечера мы приехали в Казанку. Я был немало удивлен, увидав одну из улиц, освещенную фонарями. Мы ехали 6 или 7 часов и проехали по меньшей мере 60 верст ; вот вам «три глазомера».