Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Букеевская киргизская орда (IV)

Description

Альбрандт Я.

Букеевская киргизская орда

Этнографический очерк (IV)

Вокруг света. 1896. № 49, с. 791-795

Язык: русский.

Этнографический очерк

Categories

Администрация Аул Вино Водка Восточные слова Географические названия Город и архитектура Еда и напитки Интеллигенция Киргиз Киргизский Кочевник Лавка Люди (Этнографическое описание) Малая Узень (р.) Мечеть Одежда Орда, букеевская Оценка Политические и общественные организации Профессиональные группы Религия Русский Рыболовство Скот Скотоводство Стадо Табун Татарин Торговля Фауна Флора Халат Церковь Школа Шкура Этнические и племенные группы Язык

Editor

OJ, МВ

Labels

Оценка
Оценка

Text

Новую-Казанку я представлял себе такою же неприглядною, как и Талавку. Оказалось, однако, что я сильно ошибся. Эта деревня имеет широкие, чистые улицы; дома построены правильно и хорошо выбелены, вследствие чего выглядят веселыми, светлыми. Здесь имеет свою резиденцию правитель Камыш-Самарской части со своей свитой; живет ветеринарный врач и несколько семейств ордынской аристократии; имеются две русско-киргизских школы; в настоящее время на средства правительства строится православная церковь, а на средства общества – мечеть; существуют две торговых площади и множество лавок с разными товарами. Жители деревни – преимущественно татары; киргизов немного, а русских еще меньше.

Деревня раскинута на правом берегу реки Малого-Узеняно не при самой реке, а версты три от нее – при большом озере, поросшем громадным тростником, из которого при многих усадьбах сделаны весьма красивые и прочные ограды.

Таких озер в окрестностях Казанки более десяти, и все они весьма богаты разной рыбой. В весенний разлив Узеня воды его обыкновенно заливают и озера, почему вода в них соленая, как и в самой реке. Рыбные ловли принадлежат правительству, у которого их снимают местные рыбаки, по-видимому, дело довольно плохо. Об этом свидетельствует по крайней мере следующий факт.

Было чудное утро; я вышел подышать свежим воздухом, который против всякого ожидания оказался пропитанным каким-то зловонием. Причины этому я себе никак не мог объяснить, тем более, что деревня построена на песчаной почве и по чистоплотности своей не могла быть виновницей этого зловония. Вскоре, однако, выяснилось, в чем было дело.

Вода Узеня в эту весну озер не заливала, так что лед в них остался нетронутым, и под ним задохлась рыба, которая начинала разлагаться. Чтобы познакомиться ближе с делом, я выехал на место, где глазам моим представилась печальная картина. Вся вода была усеяна мертвой рыбой, а по берегам озер нагромоздило ее прибоем волн целые груды. Судя по виденному мною, можно было предположить, что во всех озерах рыбы погибло много тысяч пудов.

Местные жители в этом ничего особенного не видели, и такой громадный ущерб объясняли заурядным явлением, обвиняя только рыбаков, что они де зимой рыбной ловлей как следует не занимаются, не содержат достаточное количество прорубей, вследствие чего всегда выходит такая «история», если только не спасает рыбу половодье, что бывает нередко.

Да, много странного в этой орде.

На досуге я из любопытства зашел в лавку одного русского торговца. В разговоре он мне объяснил, что документов на право торговли ни у одного новоказанского торговца нет, и их здесь не требуется; что льгота эта делается с целью поощрения и развития торговли и промышленности в орде.

- Торговать за наличные деньги, - прибавил он, - нам приходится мало; товар идет в обмен на скот, шкуры и т.п., что немало осложняет наше дело, а не допускать этого – значит прекратить торговлю; даже аристократия наша и та мало покупает за наличные деньги – все тот же обмен.

Кстати, скажу несколько слов о новоказанской интеллигенции и начну с правителя части.

Правитель – еще молодой человек, получивший университетское образование. Вернувшись домой, он облачился в «родной» халат, с которым ни за что не хочет расстаться, живя вообще довольно своеобразно. Впрочем, как я мог заметить, все интеллигенты здесь живут своеобразно, и каждый своим мирком, но при этом он прекрасно знает, что делается у соседа, хотя и бывает у него очень редко.

Случай мне помог познакомиться с ветеринаром С., всего только несколько месяцев служившим в орде, куда он был переведен из западного края, где оставалась его семья, которую он не решался перевезти в орду. С. – очень симпатичный сангвиник, но ордынская жизнь возмущала его до глубины души, - он никак не мог помириться с ней.

- Представьте себе, мои частые разъезды по аулам! – почти крикнул он мне. – Лошади почти без всякой упряжи; вместо какой-нибудь телеги – куча жердей и палок, на каких-то бесформенных катушках… Завести свой экипаж и думать нечего, - сломают в первую же поездку. Что прикажете делать? Верхом ездить здоровье не позволяет… А пища, пища! – хоть прямо караул кричи…

- Ну, а здесь, в Казанке, ведь все-таки сносно?

- Тому, кто ничего не видал, кроме орды, может быть.

- Все-таки здесь небольшое общество, можно кое-что…

- Позвольте, позвольте! Какое общество?.. Ведь все эти господа спят буквально как суслики! Встают в час или в два дня, покушают, побалакуют – и опять спать. Так без конца; как будто спанье у них составляет какой-то спорт…

- Ну, вы, кажется клевещете!

- Я клевещу!.. Да помилуйте! Если ваш домохозяин теперь встает в 11 или 12 часов, так это потому, что вы здесь. А в другое время… Впрочем, что тут толковать, проверьте сами.

Сделать эту проверку пришлось мне на брате моего домохозяина, с которым мне нужно было повидаться. Часов около 12 дня посылаю спросить, когда он может принять меня. Он еще спал. Спал он и в час, и в два, и в три. Наконец, в четвертом уже часу, меня пришли просить к нему. Надо заметить, что этот господин тоже с хорошим образованием и очень много читал и писал. Наклонности его к спячке я не знал и поэтому спросил:

- Скажите, пожалуйста, вы читали Обломова?

- Вы хотите сказать, что я очень похож на него, да?

- То есть, кажется, не вы одни…

- Ну, да, все здешние аристократы? Да, батенька мой, кое в чем мы дадим Обломову еще вперед очков двадцать.

- Я не совсем понимаю, как можно так … облениться!

- Э, батенька, поживите-ка с нами, ведь среда заедает!.. Да что здесь и делать? Я хоть читаю, а другие и этого не делают: говорят – утомляет.

- Да ведь так можно с ума сойти!

- Ну, люди не теряют того, чего у них нет! Если бы мы рассудок свой не заспали, то что-нибудь да делали бы. Как видите, я день превратил в ночь… Э, да что, к такой безалаберной жизни много способствуют и наши веками освященные традиции. Бодрствуйте целый день – и постоянно кунаки будут, а не принять их неловко. Ведь не жалко, что им даешь, Бог с ними! Но слышать изо дня в день одно и тоже, - право дурь берет. Возьмите хоть г. N. Что же, он учился будто бы для того, чтобы спать да играть в карты. Что вы на это скажете?

- Можно думать, что у большинства из вас обломовщина эта в крови?

- И в крови, и в традициях, и в жизненных условиях, и … словом – во всем… Только редкий из нас весь век свой не мечтает о том, как бы получше прожить, ровно ничего не делая. Вот наша цель.

- Но это очень … жалкая цель.

- Это верно с известной точки зрения, но только не с нашей. Посмотрите, как к нам, киргизам, вообще прививается европейский прогресс… Наш интеллигент сидит на ученической скамье да только и думает, как бы скорее домой, чтобы запрятаться в родной халат. Он не карьерист в европейском смысле этого слова, - нет! Его манят родные степи, табуны, стада и кашары. Правда, каждый из нас не прочь сделать и карьеру, если только это не требует большого труда, существенной перемены в образе нашей жизни. Нечего, впрочем, вам это говорить: вы сами знаете нашу жизнь. Вот сейчас здесь в сборе все 16 старшин Камыш-Самарской части; посмотрите на них: между ними весьма различные типы, и вы увидите, как все до единого «кичатся» своим званием. Заставьте любого из них делать столько же, сколько приходится делать каждому старшине оседлой волости, и он завтра же всеми силами будет стараться отделаться от должности. Сейчас ведь он почти ничего не делает, занимает видное в своем кругу общественное положение; он чин, пан – вот все, что ему надо, а вовсе не дело. Правда, нет правил без исключения, - есть и у нас очень дельные люди, но, к сожалению, они весьма редки.

- Что же киргизы думают о своем будущем? Неужели они рассчитывают прожить так весь век?

- Об этом они, кажется, ровно ничего не думают, потому что, если бы они сколько-нибудь всматривались в перемену жизненных условий и мечтали о более светлом будущем, то наверное старались бы ввести и у себя улучшения, прогрессировать; но ведь этого ничего нет: - все, как было сто лет тому назад, так и осталось; не осталось только прежнего богатства, общего достатка…

Видеть собравшихся киргизских старшин меня очень занимало, и не дальше как через день мне представилась возможность удовлетворить это любопытство.

Действительно, между ними замечались различные типы и лета: были люди еще довольно молодые и довольно почтенных лет. Первые все говорили по-русски, некоторые умели даже читать и писать на этом языке; но зато все последние могли объясняться только по-киргизски. Это обстоятельство повело к следующему курьезу.

Я вставал обыкновенно гораздо раньше своего домохозяина. Однажды утром захожу в кунацкую и там встречаю одного из старшин, старика, с которым был уже знаком. Кроме него, в кунацкой не было ни души. Поздоровавшись со мною, он стал быстро что-то объяснять, но я ровно ничего не мог понять. Я старался объяснить ему это, но – увы! – все мои жесты, моя мимика, мои пантомимы не достигли желаемого результата: старик с жаром продолжал свое объяснение. Наконец явился Али и выручил из этого затруднительного положения нас обоих. Оказалось, что старик искал случая повидаться со мною с глазу на глаз, поведать мне какое-то сложное дело и выслушать мое мнение о нем. Несколько киргизских слов, которые я знаю и которые он случайно от меня услыхал, дали ему повод предположить, что я владею их языком, но просто не желаю его выслушать, вследствие чего он с таким жаром и так настойчиво говорил мне о своем деле. Узнав затем истину, он сначала минуты две что-то соображал, затем разразился громким смехом, от которого не мог удержаться и я.

Этот курьез я рассказал ветеринару С.

- Ну, вот, видите, - сказал он, - то же самое и со мною очень часто бывает. Извольте при таких условиях служить, да еще дело делать! Эх, орда, орда… Это какое-то заколдованное царство, вообще черт знает что такое. Я здесь или погибну или сделаюсь таким же, как и все эти артисты… Ну, тогда прощай Европа! Я в нее больше не поеду… Да и какого рожна тогда там и делать, когда уже на человека не будешь похож? Эх, служба, служба, куда ты меня занесла?!.

Он тяжело опустил голову на руки…

Другой раз захожу опять в кунацкую и застаю своего Фляжкина зело выпившим.

- Но где же вы водки взяли? Ведь ее здесь продавать запрещено.

- Водки?.. Водки нет, а киндер есть! Куда лучше водки – много крепче…

В результате выяснилось, что в лавках под видом лекарства продают киндер-бальзам, а то и простую водку, с некоторою примесью этого снадобья, которым довольно охотно «лечатся» разные Абдулки и Садырки, платя чуть ли не по рублю за фунт. Настоящей же водки достать трудно, хотя все-таки можно, но открытая продажа ее запрещена.

Надо заметить, что киргизы в общем не прочь иногда «полечиться», как они выражаются, не только бальзамами, но и простой водкой, особенно во время ярмарок, посещать которые они большие любители; но нельзя сказать, чтобы они сильно были расположены к пьянству; их скорее нужно признать воздержными, хотя, правда, и между ними встречаются пьяницы, но все-таки довольно редко.

Мужчины почти все пьют какие-нибудь крепкие напитки; но мне ни разу не приходилось видеть, чтобы женщины пили хотя бы слабое вино. Воздержность эту у киргизов нельзя объяснить прирожденною, характерной чертой, - нет, она в тесной связи с религией, свято соблюдаемой ими, где только можно.

Я. Альбрандт

(Окончание следует)