Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

По киргизской степи (I)

Description

Носилов К.

По киргизской степи.

Путевые очерки К. Носилова.

Вокруг света. 1897. № 37. С. 583-584, 586-587.

Язык: русский

Путевые заметки

Categories

Восточные слова Географические названия Жилище и утварь Камыш Киргиз Кочевник Кулик Лисица Охота Проводник Профессиональные группы Птица Сибирь Стадо Степь, киргизская Сурок Фауна Флора Чайка Этнические и племенные группы Юрта Ямщик

Editor

OJ, MB

Text

Наконец-то я снова в киргизской степи, в Сибири.

Стой, ямщик. Я выхожу из экипажа и иду в сторону от степной черной дорожки, которая, как темная тонкая ленточка, убегает, извиваясь, дальше в голую степь. Она мне теперь мешает, мне хочется быть совсем одному в этой чудной зеленой степи и ничего, ровно ничего не видеть, кроме этого ровного широкого горизонта, этой зелени и этого голубого неба, которое словно голубой шатер опрокинулось над этой зеленой равниной.

И я ухожу от экипажа, пары лошадей, проводника Галейко, все дальше и дальше, чтобы даже не слышать звуков колокольчика, которые еще порой долетают, дребезжа и теряясь в этом тихом воздухе, до моего уха.

Но вот я один. Дорога и экипаж закрыты пригорком, и передо мной голая зеленая степь и надо мной – одно голубое небо.

Боже, сколько простора, воздуха, приволья, как дышит легко моя грудь…

Кругом ничего нет, кроме земли и голубого неба. Земля – это зеленый ковер, небо – это громадный голубой шатер, как словно громадная юрта киргиза, и хотя бы точка какая была заметна на горизонте, хотя бы холмик какой, курган, жилище первобытного человека немного разнообразили эту величественную картину этой южной степи.

Ничего. Ровно ничего, кроме земли и неба, кроме зелени, земли и голубого свода неба. Даже звуков нет в этой зеленой южной равнине, даже крыла мотылька не мелькнет в этом воздухе, словно все заснуло кругом в каком-то великом покое и спит, спит под сиянием горячих лучей, которые льются с голубого неба. И, глядя на эту чудную пустыню юга, так и хочется самому лечь и заснуть под лучами солнца.

Я опускаюсь на землю. Земля теплая. Трава, шелковистая трава – которую как-то невольно схватывает рука – тоже нагрета солнцем и в ней нет совсем того холодка, который мы находим в ней на нашем Севере.

Она почти совсем сухая и рука скользит по ней, наслаждаясь невольно ее теплотой. Вот она захватывает целую горсть шелковистой солянки; вон рядом хочется схватить красивую ветрянку, вон дальше, в траве, видны листы полевой клубники, и все это проникнуто светом солнца, согрето, все это так и дышит своим тонким, чуть заметным ароматом, наполняя воздух. А дальше – снова ветрянка, снова целый куст солянки, разной тонкой шелковистой травы до самого горизонта, который слился с этим голубым, напоенным ароматом травы, небосклоном.

Там, - вдали или близко, различить нельзя глазу, - качаются и перебегают голубые волны. Это воздух. Это волны нагретого воздуха, которые беспрерывно бегут над самой поверхностью этого зеленого поля, чуть-чуть раскачивая серебристые вершинки высокого ковыля, который распустил свои тонкие нити над зеленою низкою травой. Это не ветер, это просто ток нагретого воздуха, и я вижу, как он бежит, переливается волнами ко мне навстречу, купается в зеленой траве, играет вершинками и, срывая с цветков аромат, несет его, стелет по земле вместе с теплом и лучами солнца. Вон он стелет траву, вон он склоняет ее вершинки, вот он добежал до меня, и я чувствую, как он шевелит моими влажными волосами, сушит пот на лбу под шляпой, и я снимаю ее, снимаю, чтобы лучше чувствовать эту негу текущего воздуха, который словно что-то шепчет мне в уши, пробегая мимо, дальше в привольную степь.

И что это за воздух, как легко поднимает он грудь, и мне кажется, что я никогда-никогда не дышал так легко, как только в раннем детстве, когда совсем не замечаешь, как работает грудь, когда только чувствуешь, что тебе хорошо и привольно.

Это какая-то чудная воздушная теплая ванна, составленная из ароматов степной травы, теплых лучей солнца и тихих волн степного воздуха. И единственно, что мешает наслаждаться – это избыток света. Его слишком много, он здесь всюду, даже в траве нет тени, свободного уголка, и трудно поднять веки глаз, трудно лишний раз взглянуть в голубое небо. Этот свет утомляет глаз, хочется тени, хочется хоть на чем-нибудь остановить зрение, но оно то безостановочно скользит по зеленому полю, то тонет, тонет в беспредельном пространстве голубого неба, где даже признака нет облачка. Наконец, глаз теряет возможность ориентироваться, вам кажется, что это небо низко или очень уже далеко, что вот горизонт совсем близко подошел к вам и стоит только пройти версту, как вы уже будете видеть то, что прячется за ним дальше.

Зрение утомлено. Начинается обман его, и вам невольно хочется откинуться на спину и закрыть глаза.

Вы откидываетесь, закрываете рукой глаза, прислушиваетесь к своему дыханию, тишине степи, еще-еще немного этого покоя, и незаметный сон смежает уже очи. Засните. Засните, это сладкий, здоровый, приятный сон, он всего на несколько минут, ровно настолько, насколько вот сядет на степной пригретый цветочек вот эта нарядная пестрая бабочка, и вы уже свежи, вы уже снова поднимаете голову и любуетесь степью, снова уже наслаждаетесь этим ароматным воздухом, который переливается голубыми волнами на горизонте.

Минутный покой уже вызывает у вас желание двигаться, вы встаете, осматриваетесь кругом, прислушиваетесь к тишине и вам хочется идти и слышать… Вы двигаетесь, вы чувствуете, как шелестит под вашей ногой шелковистая травка, как скользит по ней нога; вон несколько цветов на вашей дороге; вон кустик кия, жесткой высокой травы, и вы уже знаете всю флору этой голой степи и удивляетесь ее бедности. Дальше все уже вам знакомо, и разве мотылек какой, пролетая мимо на минуту, займет ваше внимание своим игровым полетом.

Вы можете пройти версту, две по этой зеленой равнине и ничего уже не встретите нового. Степь однообразна, на этом черном, тонком черноземе не может быть разнообразия; сюда не залетит далекое семя; здесь не созреет, под жаркими лучами солнца, чуждое растение; здесь негде спрятаться нежному цветку ни от вьюги холодной зимы ни от жарких летних лучей безоблачного сияющего неба.

И вам скучно, вам уже не хочется оставаться долго в этой тишине, в этом свете и теплом воздухе и вы идете к экипажу, невольно задумываясь о том, для кого создана эта зеленая пустыня, кому она служит милой родиной. Пойдемте туда, поедемте дальше в эту голую степь, пусть она сама нам покажет, кто в ней живет, что в ней делается под этим вечно-сияющим небом.

*

* *

Мы трогаемся в путь. Степь тоже с нами трогается и бежит по стороне, и то кажется, что мы плывем вместе с нею, то стоим среди ее, как в море корабль. Мы проезжаем версту, другую и хотя бы признак живого существа, хотя бы что мелькнуло в воздухе под жгучими лучами солнца. Все живое куда-то попряталось в этой пустыне, скрылось от лучей. И только порой неутомимый, степной серый жаворонок поет где-то, порхая в воздухе, где его трудно усмотреть глазами, утомленными светом. Но и его щебетанье и его веселая песня здесь не так продолжительны, как у нас в средней полосе России.

Но вон еще живое что-то желтеет на дороге, поднимая большие острые крылья, собираясь как будто лететь. Это степной коршун. Он сидит на самой дороге, словно поджидая, не падет ли у путника от жары лошадь или верблюд. Мы думаем уже, что он вот сейчас расправит крылья и улетит, что он только поджидает нас поближе, чтобы посмотреть, кто едет. Но напрасно, он только на случай опасности выпрямил свои огромные крылья, проснувшись на пути, и продолжает также спокойно сидеть, видимо решившись нас пропустить мимо, видя, что мы ему не опасны. Он только поворотил к нам свою серую рябую грудь. Мы проезжаем мимо. Он смотрит на нас своими красноватыми глазами с темным загнутым хищным клювом, даже не переменив положения тела, как кочка. Он сел так среди этой дороги, что почти сливается с ее цветом, и не подними он при нашем приближении крылья, не взмахни ими, от усталости, мы едва ли заметили бы его, так он сливается с поверхностью и окраской местности, несмотря на свою крупную фигуру.

В жаркий полдень и под вечер эта птица почти вся на дорогах, и местами мы встречаем их не только одиночками, но даже семействами. Тогда, порой, можно видеть любопытную картинку семейства этих птиц, когда пара рябых, красивых, маленьких хищников, уже с жадными глазами и загнутым острым серым клювом, с совсем хищническим выражением во всей фигуре, сидит рядышком перед грудью матери и жалобным голосом выражают не то свой голод, не то страх перед приближающимся путником. И здесь они пропускают человека мимо, вполне уверенные, что он их не тронет даже хлыстом. Киргиз не трогает эту птицу и только крупные из них порой попадают на его пулю и то в последнее время, когда на них стал спрос на рынках городов.

Рано утром эти хищники все в воздухе за поиском пищи, и тогда вы можете видеть всюду над этой равниной плавающие тихо темные точки, которые то стоят неподвижно в нем на одном месте, то кружатся высоко-высоко, то падают стремглав на землю, высмотрев жертву своему ненасытному желудку. Это бич всего живого в степи, это самая распространенная в ней птица, и даже животные: зайцы, лисицы, сурки, волчата не защищены от нее ничем, когда перебегают большие открытые пространства от одного сколка жалкого леса в другой, не говоря уже о ягнятах, стадах киргизов, где такие крупные хищники, порой, на глазах у всех уносят из стада молодых, беззащитных ягнят и заклевывают их тут же на месте, вырывая глаза и растерзывая нежное мясо. Они даже вырывают жертвы из рук самого человека; и спросите киргиза-охотника, и он вам расскажет не один случай из своих охот, как он видел, когда такие хищники прежде его нагоняли в степи зайца, как они на глазах их скручивали когтями лисицу, за которой гнался охотник…

Киргиз даже утилизировал некоторые виды этих хищников, приучив их с детства, вынув из гнезда и употребляя их на охоте.

*

* *

Мы едем дальше, и снова ни одной души ни одного движения в горячем воздухе степи.

Но вон ложбинка в степи. Там сочнее зеленеет трава, там выше мотыльковые травы. Мы спускаемся к ней; мы видим уже ложе высохшего ручья с белым налетом на сухой глине, как вдруг до нас доносится тревожный жалобный голос птицы. Мы всматриваемся, но ничего еще не видно и, только усиленно оглядывая траву, откуда слышится тревожный, звучный, мелодичный голос, замечаем, что там кланяется нам, стоя на траве, высокий серый кулик-коровайка. Их пара: самец и самочка; они так слились с окраской травы, что их трудно отличить; мы подъезжаем к ним близко, и только тогда они начинают убегать с дороги, прячась так искусно в высокой серой тощей траве, что их почти незаметно. Мы идем за ними с ружьем; вспугиваем их; даем выстрел, который без эхо, без раскатов в воздухе пропадает в степи; они взлетают, и самец, встревоженный нападением человека, начинает кружиться над нами, долго преследуя нас потом с высоты своим жалобным звучным криком.

Опять тишина; опять целые версты пути без признака жизни, движения; опять одни звуки наших колокольчиков, словно засыпающих под зноем дня.

Но вон вдали под солнцем что-то белеет: ложбина ли то степи, воздух ли то миража или озеро?

Проходит час езды; белая полоска горизонта суживается, около нее показываются темные черты; еще немного и мы видим: перед нами вырос стеною темно-зеленый камыш, и сквозь него местами светится поверхность воды. Это озеро. Озеро с пологими круглыми берегами, с высокими камышами по берегам, с целой порослью прибрежных трав, резко отливающих на солнце от серой, выжженной травы степи.

Наш путь мимо. Мы почти коснемся его берега; подъезжаем и видим, как беспечно на нем плавают выводки уток, черные на самой середине воды, подобно точкам.

Мы у озера. Идем к нему с ружьем, но подойти близко к воде и камышам невозможно, не завязнув в тине и мхах. Невидимо откуда, над нами появляется серая чайка и начинает тревожно кричать и кружиться над головой, делая нападения; к ней прилетает другая, третья, четвертая, но, видя, что мы не намерены плыть по воде и идти в камыши, они сразу умолкают и уносятся за камыши красивым плавным полетом.

Мы стоим и присматриваемся к жизни озера. Оно пресное, иначе на нем бы не было ни камышей, ни растительности, ни жизни птиц. Камыши на целые две сажени выдвинулись над водой, любуясь в ее зеркало своими мохнатыми красивыми вершинками; они шумят тростниковой птичкой-камышевкой; она с треском перелетает с камышинки на другую, она почти над самой водой качается, склонив тонкий ствол к воде, она дерется там, играет, пищит разными голосами, то укрываясь в темноте камыша, то вылетая из него и порхая над самыми его вершинами. Это – целая жизнь, и она только на минуту умолкает, когда внизу, среди стволов камыша, на целом плоте погибших, иссохших растений, шумя сухим камышом, проползет порой на белом брюхе лысая гагарка или, прячась между ними, проплывает в другой камыш, покачивая отдельные камышинки, которые указывают нам, где плыть, виляя беспрестанно, эта птица.

Вон она выплыла на чистую воду и звонко кричит. Вон она увидала нас и остановилась на минуту; вон она снова поплыла дальше, подталкиваясь характерно грудью и оставляя по себе две линии валов на тихой поверхности озера. Вслед за ней, между камышами, забегали, как мыши, маленькие гагарята. Вон они точками появляются на опушке камыша; они видят, куда уплыла, откуда зовет их успокоительным стоном мать, но они не смеют туда плыть по открытому месту, и мы видим, как они один за одним булькают, ныряя в воду, и исчезают в ней, чтобы вынырнуть только у опушки другого камыша.

Выводок прошел, и снова никого не видно кроме камышевок. Проходит минута, две. Камыш спит под лучами солнца. Тень густа. Пахнет испарениями зелени. Но чу… знакомый писк куличков-побережников. Ближе, ближе, и мы видим, как недалеко от нас опускается на плавучий островок плавника целое стадо серых птичек и начинает бродить по нем тонкими долгими лапками, оставляя отпечатки. Они слились с поверхностью плавуна; они постоянно подбирают в нем на тине личинок и что-то разговаривают между собой тонким успокоительным тоном. Они нас не замечают; стадом пробегают мимо всего в нескольких шагах и скрываются из виду, перелетев на другой плавник.

Мы ждем еще несколько минут в надежде что-нибудь увидеть, но нет ничего нового. Мы поднимаем ружье и делаем выстрел в воздух. В камышах замолкает. Выводок гагар ныряет моментально в воду; утки остаются в недоумении, что случилось, на середине озера, сплываясь в кучу. Эхо раздается по камышам и выпугивает в одном месте громадного коршуна, а в другом – серую долгоногую выпь. Немного спустя из камышей вылетает выводок уток и, свистя в воздухе крыльями, проносится над самыми нашими головами. Выпь улетает куда-то на другое озеро, коршун – тоже, а стадо уток, покружась, снова садится в камыши, растопырив крылья над самыми его вершинами. Спустя минуту, в камышах затрещала камышевка, и снова, как словно не было выстрела и его раскатов, наступит над водой та тихая жизнь, которая здесь не нарушена еще человеком.

(Продолжение следует)