Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

По киргизской степи (II)

Description

Носилов К.

По киргизской степи.

Путевые очерки К. Носилова.

Вокруг света. 1897. № 38. С. 604-606.

Язык: русский

Путевые заметки

Иллюстрации:

Рис. 1 По киргизской степи. – Табун киргизских лошадей. (С фотогр. К. Носилова)

Рис. 2 По киргизской степи. – Стадо киргизских быков.. (С фотогр. К. Носилова)

Categories

Баран Береза Всадник Еда и напитки Ермолка Жилище и утварь Киргиз Кочевник Лошадь Нагайка Одежда Осина Охота Палатка Профессиональные группы Русский Седло Скотоводство Тальник Тетерка Транспорт Турсук Фауна Флора Халат Шапка Шаровары Шляпа Этнические и племенные группы Юрта Язык Ямщик

Editor

OJ, МВ

Text

Мы едем дальше. Опять целые версты, десяток верст – ни одного признака движения, ни одной птички в воздухе.

На горизонте степи появляется темное пятно или, скорее, линия. Оно растет, растягивается, и скоро мы видим, что это клочок леса. Позади его, в стороне, - другое такое же темное пятно на самом горизонте, в стороне от того – третье. Ямщик-киргиз говорит, что это начались леса. Но леса эти, на наш взгляд, представляют не что другое, как грядочку березовых, веселых издали, сколков, которые каким-то чудом оказались среди голой степи, вероятно благодаря влажности почвы.

Дорога идет как раз между двумя такими сколочками. Мы выходим из экипажа и идем посмотреть и отдохнуть под тенью дерев.

Близость леса уже дает влагу; дышится глубже; легко; тело просит тени.

Вот первые березки с белыми стволами и зелеными, ярко-зелеными, опущенными под жаром, листиками; вот трава около них; вон цветы, и мы заходим в лес, где пахнет сыростью и влагой. В нем темно, так густа растительность. Около каждого ствола обвились ползучие растения и душат его. Почва сыра и вязка. И эта сырость и объясняет, почему здесь растет лес, в котором, как оказывается, преобладает осина, тальник и береза. Стволы осины серо-зеленого цвета с густыми ветвями; растительность сильна, хотя невысока, потому что зимой ее губят, гнетут ветры. Трава по колено. Кочки. И мы сделали только два шага по ней, как из нее с шумом вылетает целый выводок молодых тетеревят с самкой и усаживается на нижних ветвях ближайших осин. Слышно клохтанье самки. Детеныши все в пуху, пестрые, с куриными головками и большими глазами; они прижимаются к стволам осин и скоро принимают там такое неподвижное положение между листьями у коры, слившись с ними цветом своего оперения, что их трудно заметить.

Мы останавливаемся и ждем, что будет с птицами. Самка на минуту затихает, не выдавая своего присутствия ничем; детеныши сидят смирно там, где они попрятались; но проходит несколько минут общей тишины, как в стороне опушки, совсем с другой стороны , куда улетела тетерка, слышится ее знакомое клохтанье. Детеныши начинают вытягивать в ту сторону головки с шейками; клохтанье продолжается с перерывами ближе и ближе; головки совсем свешиваются к траве; в детенышах видимо намерение слететь; еще момент-два, и они один за другим покидают нижние сучья дерев, где сидели, и убегают под крыло матери, которая, не видя нас, уже стоит почти около нас в траве, призывая клохтаньем и шелестя тихонько травой.

Мы дали время удалиться этой куриной семье и двинулись дальше вглубь леса. Чем дальше, тем сырее воздух и гуще трава и растительность. Местами совсем глухо и темно. Под ногой вязнет. Ветви шире распластались над поверхностью земли; солнце реже роняет свои яркие пятна в зелень травы и листвы. Кажется, в леске совсем нет жизни, но это только так кажется, и стоит присмотреться к траве, нагнуться над ней, как вы открываете протоптанные в ней тропы степного зайца, маленькие ходы мышей, следы лисиц, промятую тропу волка к лежке, гнезда всякой птички и жизнь насекомых, которыми полна вся трава и листва. Это целый оазис животного царства среди этой южной пустыни; это дневное убежище здесь и хищника, и пернатой дичи, и насекомых – всего того, что не может выносить голой степи, дневного света и одиночества.

И случись оцепить такой сколок словно чудом заброшенного леса в степи, пусти в него гончих, человека, то на ваше ружье из него столько побежит разного зверя, начиная с серого волка и кончая горностаем, столько полетит разной дичи, что вы растеряетесь и опустите ружье перед этим нашествием живых существ разного вида из такого маленького кусочка леса, в котором, подходя, быть может, вы и не ожидали найти столько разнообразия и жизни.

*

* *

Мы едем дальше. Снова начинается голая степь, снова один ровный горизонт, но жара уже не та, солнце клонится к западу.

После грядки лесов, сколочков начинается неровная местность. Здесь нет горок, здесь нет кряжей, увалов, но есть только ложбинки и то заметные тогда, когда в них спустишься, когда то, что выше, кажется большой горой, тогда как это, на самом деле, та же равнина, только скрытая воздухом, который представляет предметы то далеко, то уже слишком высокими или низкими, смотря по тому, будет ли то увальчик или ложбинка. Эти ложбинки – высохшие озера; одни из них уже давно потеряли последние признаки того, что тут было раньше, другие еще имеют тину в середине, которая свидетельствует, что до половины лета тут стоит еще вода и свежая растительность еще с остатками тех видов, которые характеризовали когда-то бывшее озеро. Порой в таких ложбинках еще растет камыш, высокая осока, и там на солонцах бывают заметны издали сырые блуждающие точки, про которые ямщик говорит, что это дикие гуси. Их целые выводки, стада. Одни тут проводят лённое время; другие – пору юности и сноски яиц. Там, на трясинах, они вьют себе гнезда и выводят детенышей; там их трудно скрасть хитрой лисице; они крепко сторожат свои гнезда, они искусно прячут детей в траве и мхах, они быстро уводят их в сторону по лягам, когда замечают издали приближение врагов, и только соколы одни, налетая, как стрелы, порой, захватывают их беззащитными и вырывают себе жертвы. В таких зыбунах их трудно достать и человеку, и только изредка, на заре, он может их случайно встретить, когда они ведут своих детенышей гуськом одного за другим, «веревочкой», как говорят киргизы, к ближайшему озеру, чтобы ночью, когда все стихнет, или днем укрыться там и поплавать, и поесть свежей зелени у берегов. И такой караван всегда исстари имеет для такого перехода одни тропы, которые уже давно известны киргизу, который ими пользуется, заставая осторожную птицу порой на пути. Но и тут стоит ему только малейшим движением обнаружить свое присутствие, как раздается крик самки, и все стадо стремглав рассыпается по траве в разные стороны, убегает и разбегается по пристанищам, чтобы уже после, когда человек уйдет с глаз, быть собранным криком гусихи.

*

* *

Мы едем дальше. Солнце уже склоняется к горизонту, и освещение степи изменилось; но еще жарко, как будто еще стало теплее, благодаря косым лучам солнца. Но воздух уже не так сух, в нем заметна сырость приближающегося вечера, и тело с нетерпением ждет его, нажарившись вволю на солнце.

Ямщик – зоркий киргиз что-то нетерпеливо посматривает вперед, щуря свои узкие темные глаза. Немного погодя, они оживляются и, оборотившись к нам, показывая веселое, широкоскулое лицо, говорит ломаным русским языком, что впереди пасется стадо лошадей.

Мы всматриваемся, но ничего не можем различить, и, только спустя несколько времени, замечаем, что на горизонте видны блуждающие маленькие точки. Ямщик рад человеку, гонит скорее лошадей, и, через полчаса, мы уже у стада и подъезжаем к нему, своротивши с дороги, чтобы спросить, далеко ли юрты.

На высокой голой сухой степи пасется десятка четыре лошадей, большею частью гнедой масти. Они тощие, у них видны ребра, потому что в это время их сильно беспокоит овод; они все едят сухую тонкую траву и только некоторые из них, видя наш приезд, поднимают на минуту головы и смотрят в нашу сторону, поставив характерно, для степной лошади, уши. Лошади все холощеные, ни молодых, ни маток, ни жеребцов тут нет. Это ездовые лошади, которых киргиз будет продавать, погонит осенью на ярмарки или в населенные места русских соседей.

Около них стоит, разговаривая, пара всадников-киргизов. На одном из них надета войлочная серая шляпа с оборванными полями в виде котелка и полосатый толстый халат, у другого – подобная же шапочка, но подбитая барашком, и тоже светлый халат, подбитый толстым слоем ваты. Такая теплая одежда в такой жар спасает сынов степей от солнечного удара, они привыкли к ней, для них обильный пот – утешение. У обоих по веселой, оседланной кожаным седлом лошадке из молодых, которые не хотят стоять спокойно, постоянно топчутся, поворачивая красивые молодые головы, и не бросятся в степь только разве потому, что их всадники постоянно на виду держат, подняв в руке, крепкие нагайки. У обоих всадников с правой стороны лошади по длинному тонкому шестику, который волочится за ними по траве, для аркана и загона лошадей.

Мы останавливаемся, подходим. Всадники приветствуют нашего ямщика и горячо вступают с ним в разговор, а мы любуемся на эту группу лошадей, которые мимо нас тихо двигаются, пощипывая траву и поднимая изредка головы. Позади ее, на горизонте, рассыпались еще такие же косяки лошадей и рогатого скота. В одном месте видны быки; они не особенно далеко, и мы, крикнув ямщику, чтобы он туда после подъехал за нами, идем туда с фотографическим аппаратом, при помощи которого фотографируем группу лошадей.

Вот и стадо рогатого скота. Оно отдыхает. Оно наелось и лежит, и стоит, наполовину расположившись на жесткой, но теплой траве родной степи, пережевывая самым мирным образом свою жвачку. Все быки, молодые крупные быки по большей части тоже бурой или светло-бурой масти. Толстые, но короткие рога стоят в стороны, придавая этим быкам сразу отличие от другой породы. Некоторые особенно красивы в тигровой масти; другие, темно бурые, тоже красиво выделяются своей светлой полосой по хребту. Скот чистый, рослый, здоровый, и мы долго стоим перед ним вблизи, не боясь, что он бросится, любуясь мирной картиной его отдыха на лоне природы.

Около стада этих быков спит на солнце с раскрытым ртом киргизский мальчик в ермолке. Его темное скуластое, с обтянутой кожей, лицо словно обожжено лучами солнца, руки тоже черны и одна почти не отличается от зажатого в руке неизбежного орудия всадника, ременного толстого хлыста с разбитым пеньковым концом. Он сладко спит на припеке, распластав свои босые ноги с черными пятами в коротких шароварах. Недалеко от него стоит не привязанная молодая лошадь в седле, с привязанным пастушьим шестом у седла. Она не уйдет никуда, она не может даже есть травы, потому что взнуздана, и короткие поводья ее узды привязаны к седлу.

Немного дальше, в стороне, пасется другое стадо рогатого скота – коровы с телятами. А еще дальше видно бродячее стадо киргизских баранов с курдюками с козлами впереди. Вся видимая степь усыпана скотом. Здесь пасется несколько тысяч скота разных хозяев ближайших палаток, и наш ямщик, предчувствуя сладость кумыса, торопит нас ехать туда, дальше, к палаткам, говоря, что вечером туда соберется на водопой все это видимое, теперь разбросанное по степи, стадо, где его можно будет осмотреть удобнее, чем теперь ходить на жаре по голой степи.

Мы соглашаемся с ним; нам тоже страшно хочется поскорее утолить жажду холодным кумысом, так как наш взятый из последних палаток, в Турсуке, уже нагрелся так, что стал противным.

(Продолжение следует)