Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

По киргизской степи (III)

Description

Носилов К.

По киргизской степи.

Путевые очерки К. Носилова.

Вокруг света. 1897. № 39. С. 619-621.

Язык: русский

Путевые заметки

Иллюстрации:

Рис. 1 По киргизской степи. – Юрты киргизов. (С фотогр. К. Носилова)

Рис. 2 По киргизской степи. – Киргизы в степи. (С фотогр. К. Носилова)

Categories

Аул Баран Бедняк Бешмет Бинокль Бык Верблюд Восточные слова Всадник Еда и напитки Жилище и утварь Калоши Киргиз Ковер Коза Костер Костюм Котел Кочевник Кружка Кумыс Лавка Лошадь Молоко Нагайка Одежда Оценка Палатка Пастух Проводник Профессиональные группы Рубаха Самовар Сапоги Седло Серебро Скот Скотоводство Стакан Сундук Сыр Татарин Торговля Тюбетейка Фауна Фотографический аппарат Халат Чай Чайник Чашка Чугун Шапка Шкура Шляпа Этнические и племенные группы Юрта Ямщик

Editor

OJ, МВ

Text

Мы едем дальше. Через час, не более, юрты уже видны за пологим увальчиком, белея на солнце своими шатровидными вершинами. Те, которые темнее, - бедняков-пастухов, те, которые светлее, почти белые, - богатых киргизов и хозяев. Они в порядке выставлены по берегу громадного круглого озера, разделяясь друг от друга почти равным пространством, сквозь которое просвечивает красиво зеркало воды. Масса мелких живых точек двигается между ними и около.

На полпути к юртам нас нагоняют шесть всадников-киргизов. Это – хозяева стад. Они ездили смотреть свой скот и теперь, прогулявшись, едут к вечеру домой, в свои кошемные палатки, где ждет их чай и кумыс. Под ними бойкие иноходцы с украшенными серебром седлами; у каждого по нагайке в руке, у каждого по полосатому шелковому или нанковому халату, у каждого на голове по теплой шапочке или шляпе, порой с красным или малиновым верхом. Их костюмы роскошны для степи, седла блестят серебром, даже нагайка и та украшена им, как и самые поводья, шлеи и стремена.

Догнав нас, всадники тотчас же вступили в самый оживленный разговор с нашим ямщиком, и мы долго слушали бойкий язык киргизов, которые выпытывали у него: не купцы ли мы, не будем ли покупать лошадей, баранов, коз, быков, шкуры, и, казалось, никак не могли уяснить себе: зачем мы ездим по их степи, если нам не нужно ни того, ни другого. А когда оказалось, что мы даже не чиновники, что мы приехали к ним из чужой страны, то их удивлениям, казалось, не было конца, и они решили так, что мы просто хитрим, желая все выпытать, и только после того будем покупать и гнать с собой баранов или лошадей в свою родину.

Старший из них, по-видимому, богатый человек, в шелковом потертом халате, когда мы почти совсем подъехали к их палаткам, взял роль хозяина и пригласил нас в свою юрту. И когда мы кивнули ему в благодарность за такое приглашение, он тотчас же поехал туда впереди нашего экипажа, чтобы показать дорогу и распорядиться.

Наш приезд взволновал весь аул. Из палаток высыпали первым долгом большие тощие собаки, что-то из породы борзых, за ними показались ребятишки, за ними женщины и хозяева их, и когда мы шумно въехали, наконец, с колокольчиками, в центр их стойбища и остановились у юрты нашего хозяина, который, не теряя своего достоинства, отдавал, распоряжения своим насчет нашего приема, то мы были окружены такой интересной толпой в самых разнообразнейших костюмах, таким неподдельным любопытством, такой речью, что словно аул превратился в торжок или целую ярмарку.

Пестрота халатов, шапок, рубах, заплат, лиц, фигур и выражений, говора и жестов, смеха и улыбок, нарядов и рубищ была настолько интересна, что мы не знали, как все это удержать в своей памяти. Записывать же было решительно невозможно, как и фотографировать, потому что при первом же появлении карандаша и бумаги, при первом же появлении фотографического аппарата или даже бинокля, киргизы разбегаются со смехом в стороны. И нам удалось только, и то хитростью, схватить моментально один снимок с юрты нашего гостеприимного хозяина с его дочерью на первом плане. Она у юрты своего отца варила из молока сыр; молоко так и кипело белой пеной в громадном котле, и девушке решительно нельзя было куда-нибудь от нас скрыться, потому что она должна была постоянно мешать молоко, чтобы оно не сгорело.

Но мы ее недолго мучили: и достаточно было одного момента, и снимок был уже готов. Девушка была в нарядном шелковом костюме, на ее груди висели монеты, на голове был белый платок и сверху его, не знаем уже для чего, была накинута темная шаль, которою она порой прикрывала горевшее лицо от пламени. Котел был почти в земле, отчего весь жар от бросаемых веток осинника уходил на дело, не охватывая дымом того, что варилось в котле.

Мы попробовали было спросить ее, что она делает, но она только ответила нам улыбкой, не зная русской речи; но тут вошел ее отец, уже успевший переменить свой дорожный костюм, и пригласил нас к себе в юрту.

Просторная, кошемная юрта нашего хозяина оказалась настолько чистой, настолько опрятной, что нам еще в первый раз приходилось видеть что-либо подобное в этой степи киргизов. Но больше всего, приятнее всего, была ее прохлада и полутемнота, которая особенно как-то приятно охватывала тело, измученное припеком постоянно-жгучего солнца.

Кажется, ничего нет приятнее в степи летом, как в жару зайти в полутемную, чистую, просторную юрту киргиза. Вы с наслаждением измученного человека опускаетесь на чистый ковер; вы с наслаждением протягиваете по нем ваши ноги и откидываетесь на подушки, положенные позади вашей спины; вы с облегчением отираете пот с вашего чела и смотрите на обстановку усталыми, но уже видимо отдыхающими в полусумраке, глазами, где только несколько золотистых нитей ворвалось снаружи в полуприкрытое отверстие вверху, которые как в ателье художника, только придают этому жилищу номада самое выгодное для него освещение, слабо озаряя углы, бросая свет на средину и золотя пыль в воздухе.

Юрта оказалась не только чистой и просторной, но даже богатой, и я никак не ожидал, чтобы бродячий киргиз возил по этой степи столько разных громоздких принадлежностей своего обихода. Вся передняя стена юрты была сплошь уставлена двумя рядами сундуков, которые блестели своим мороженым железом, замками и ярко раскрашенными крышками; в половине хозяйки, - пожилой женщины в белом платке на голове, - стоял настоящий городской шкап, под стеклами которого можно было рассмотреть много разных дорогих и дешевых безделушек из серебра, фарфора, меди и бронзы, начиная с кукол и кончая разными зеркальцами и флакончиками с духами, которыми когда-то вероятно, соблазнились в лавках глаза киргиза. Дальше в половине хозяйки, было отведено место для кухни, где стояли и хранились котлы, чашки, самовары, кружки, чайники, чугуны, то полуприкрытые покрывалом от пыли, то поставленные так, блестя медью. В юрте даже признака не было дыма; костер отсутствовал; у хозяев для приготовлений была особая юрта, и здесь они только жили, стараясь сохранить чистоту.

Пригласив нас сесть, хозяин тотчас же опустился с нами рядом, и та же девушка, которую мы только что видели у котла, подала нам на низенький стол большую фарфоровую миску с киргизским напитком – кумысом. Это первое угощение киргизов и, нужно заметить, самое подходящее после страшной жары и свежего воздуха дороги. Хозяйка тотчас же присела к миске и, помешав большой деревянной кумысной ложкой пену напитка, стала его разливать по чистым стаканам. Мы молча взяли их и опорожнили, почти не отрываясь, чтобы утолить жажду. С нами гостеприимный хозяин посадил и нашего ямщика, который служил нам переводчиком. После второго стакана на душе как будто отлегло. Прохладный кумыс, как вино, закружил слегка голову, и наш ямщик снова, как и до юрты, вступил в прерванный разговор с толстым хозяином, у которого от выпитого залпом кумыса уже налилось лицо кровью.

Они еще никак не могли оба разрешить той загадки, зачем мы ездим по степи; ямщик, судя по некоторым знакомым словам, рассказывал ему, как мы любопытствуем и выспрашиваем у него, записывая после в книжки, как мы фотографируем и, вероятно, врал так, как вообще любят врать переводчики, считающие за великую честь быть единственными истолкователями путешественников и играя при этом немалую роль в их судьбе.

Хозяйка, со старческими уже чертами лица, но сохранившая еще следы прежней красоты, которую теперь так напоминала нам, казалось, ее дочь, молча сидела, слушая разговоры и незаметно следила за тем, как пьет ее муж и гости. И только что мы выпивали до дна стакан, как она торопилась, не теряя своего достоинства хозяйки, вытереть его и снова налить прохладным напитком, предварительно взболтав его хорошенько деревянной ложкой.

Мне вздумалось спросить хозяина: сколько у него скота и какой породы. Хозяин оживился таким вопросом и через минуту мы узнали, что у нашего хозяина около тысячи лошадей, 1,600 баранов, несколько десятков верблюдов и до сотни разного скота для домашнего обихода, при чем не без хитрости было заявлено, что у него есть пара прекрасных иноходцев и сотни полторы лошадей, готовых для продажи.

Мы спросили о цене скота, и это вызвало еще больший интерес, и хозяин, уже разгадав, по его мнению, в нас хитрых купцов, с самодовольной улыбкой объяснил нам, что лошадь он продает по 30-40 рублей, быка по 25-40 рублей, барана по 3-7 рублей и иноходцев по 300 рублей.

Пока мы разговаривали о скотоводстве, на которое жаловался нам киргиз-хозяин, говоря, что теперь стало труднее разводить скот, что киргиз обеднели стал грабить, что торговля с русскими стала не так выгодна как раньше, потому что они стали разъезжать сами по степи, не доверяя уже более комиссионерам из татар и богатых киргизов, которые закупали для них у бедных киргизов скот по запросу и ставили сами цены на него, в юрту пришло человек пять киргизов, которые с нами ехали вместе. Они были в свежих костюмах и уже с посоловевшими немного глазами от выпитого кумыса. На них были чистые бешметы, мягкие сапоги с разноцветными пятнами из сафьяна, расшитых золотом и серебром тибитейках и даже калошах, которые они по очереди оставили у порога, пройдя к столу с тихим приветствием хозяевам и гостям. Они чинно уселись кругом стола, и девушка поторопилась принести другую чашку кумыса матери и новые стаканы по числу гостей, которые, не говоря ни слова, принялись за напиток.

После стакана кумыса, разговор снова возобновился и наш проводник, уже подвыпивший, с посоловелыми глазами, кажется, стал охотнее врать им про нас, теперь уже с оживленным участием хозяина и хозяйки. Порой они посматривали на нас, как бы стараясь что-то прочесть в нашем лице.

(Продолжение следует)