Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

По киргизской степи (IV)

Description

Носилов К.

По киргизской степи.

Путевые очерки К. Носилова.

Вокруг света. 1897. № 40. С. 631-632, 637.

Язык: русский

Путевые заметки

Иллюстрации:

Рис. 1 По киргизской степи. – Стадо киргизских баранов на водопое.

(С фотогр. К. Носилова)

Рис. 2 По киргизской степи. – Киргизский водовоз. (С фотогр. К. Носилова)

Categories

Арба Аул Баран Верблюд Войлок Восточные слова Еда и напитки Жилище и утварь Киргиз Козел Кочевник Кулик Кумыс Лошадь Одежда Оценка Палатка Пастух Политические и общественные организации Профессиональные группы Седло Скотоводство Стадо Транспорт Фауна Фотографический аппарат Этнические и племенные группы Юрта Ямщик

Editor

OJ, МВ

Text

Кумыс начинал действовать; киргизы начинали надоедать разглядыванием и бесконечными расспросами у вравшего что-то им ямщика про нашу поездку; на дворе в растворенную дверь было видно, как наступает очаровательный вечер степи; захотелось воздуха и простора, и мы, захватив с собой фотографический аппарат, отправились бродить по аулу, который уже кипел вечерними заботами о скоте.

Действительно на воздухе было чудесно. Перед глазами как зеркало стояло неподвижное озеро с далекими темными камышами, около которых плавала дичь, едва чернея на поверхности; аул был полон мычанья и криков пастухов и женщин; у юрт уже стояли привязанные лошади; между ними бродили козлы и бараны; там женщины доили кобылиц; тут – коров и рогатых козочек; там кто-то ловил на колотье барана, который раздирающим душу голосом напрасно взывал к убежавшему в степь стаду. Его держали за заднюю ногу, он рвался изо всех сил, когда его тащили за палатку его хозяина, наконец, с ним там справились, повалили и, через минуту-две, уже пара киргизов, окруженная толпой любопытных ребятишек, сдирала с него шкуру и выпускала внутренности, привлекая собак, которые уже подрались за обладание тем, что им достанется от барана.

Мы направились к берегу озера. Он был весь утоптан копытами баранов и коров, вода была мутная, потому что только что поили стадо. В стороне к берегу приближалось стадо баранов; мы пошли туда и попали как раз в тот момент, когда передние бараны, все темно-бурой шерсти, с громадными курдюками, заходили в мутную, беловатую воду озера, чтобы напиться. Крупные животные с висячими длинными ушами, с самой добродушнейшей мордой, совсем не боялись человека. Одни даже подходили к нам и обнюхивали, другие так равнодушно проходили мимо, что, казалось, нас даже не замечали. Все страшно хотели пить; все старались как можно дальше зайти в мелкое озеро, не отрывая на ходу от него морды; скоро, и без того мутная вода стала совсем как молоко – белая. Сзади их подходили и заходили в воду другие бараны; между ними торчали своими рогами козлы; слышался шум блеяния, и, наконец, все стадо, голов в пятьсот, зашло в воду вместе с пастухами-киргизами, которые тоже спешили напоить своих лошадей.

Это была оригинальная, красивая картина, освещаемая склоняющимся солнцем над степью, которая уже темнела первыми сумерками ночи. Позади стада в воду согнали смаху стадо лошадей; дальше по берегу гнали сюда же другие стада скота и, пустынный до сих пор, унылый берег озера был так оживлен, как нельзя было и ожидать. Тут было все живое степи, и даже голенастые кулики разной породы, и те, казалось, нарочно слетелись сюда, чтобы дополнить картину жизни вечера, бродя тут же между стадами беспечно по глинистым заплескам, издавая мелодичные звуки своими тонкими, согнутыми клювами.

Стадо баранов напилось, постояло еще немного в воде и двинулось снова к берегу. Пара пастухов, верхом на лошадях, с длинными шестами встала по обеим сторонам берега и, когда стадо окончательно вышло и стояло еще в раздумье на самом берегу, словно жалея расстаться с водой, которую пило, пастухи осторожно стали его сгонять с нее и скоро снова выстроили его в порядок, в каком и погнали в голую степь.

Стадо ушло. Дальше, в воде, стояло уже другое; там еще дальше поднималось на крутой берег третье, и в то время, когда здесь стихло, оттуда еще доносился шум стад, ржанье лошади, крик верблюда… На берегу около меня остались одни кулики, но и те скоро улетели, оставив меня одного, словно они не выносили тишины вечера. Я пошел за ними к аулу. Песчаный берег был ровен как степь, и только в десяти-пятнадцати шагах от воды был виден уступ крутого берега, где когда-то в старое время билась вода теперь усыхающего озера.

Позднее, вечером, берег стих совершенно и на нем стало меньше движения и жизни. Подходя к аулу, я только встречал: то одиночных всадников, которые поили верховых лошадей, приехав в степи, то одиноких коров, которые приходили напиться после того, как их подоили женщины и выпустили на волю.

Но вон кто-то едет еще на арбе. Мы останавливаемся и поджидаем. Оказывается – водовоз-мальчик. Он сидит на громадном пестром быке, который ловко оседлан для такого способа перевозки воды, у него в ноздрях палочка, к ней привязана веревочка, и мальчику, - худенькому слабосильному мальчику, - достаточно маленького усилия потянуть эту веревочку, чтобы животное ему повиновалось, шло вперед, поворачивало назад, сворачивало в сторону. На его скрипучей, немазанной арбе в два колеса без ободьев лежат боченки; чтобы из не нагревало солнце, они покрыты кошмой, и мальчик, заехав в воду подальше, сходит по оглоблям в арбу, заползает на боченки, раскрывает их, раскупоривает и начинает наливать водой в то время, как его вол покойно пьет воду медленными глотками из озера. Наполнив боченки, он берет медный чайничек для чая наполнив его, снова вешает под оглоблю своей арбы, где он висел. Дело окончено; боченки полны; мальчик стоит еще с минуту , любуясь тишиной озера; затем идет босыми ногами по оглобле, пробирается по ней к волу, садится в седло с войлоком и снова берется за поводок и пускается, покрикивая на вола тихонько к берегу, к юртам. Мы допускаем его поближе к берегу и в то время, как он смотрит на свой родной аул, мы берем его вместе с волом и скрипучей арбой во всей его прелести и обстановке на желатин фотографической пластинки.

Солнце спустилось за горизонт. Степь приняла темный вид; горизонт стушевался. Озеро, - громадное плоское озеро, - тоже приняло темный вид, и скоро берега его стали покрываться белой дымкой, которая с воды поползла к степи и стала закутывать ее белым, легким покрывалом. Темнота быстро окутывала все и наступала темная, звездная, тихая южная ночь.

Весь берег аула скоро горел уже огнями; скот ушел в степь, и в ауле наступила тишина, и только кое-где порой еще кричал верблюд, блеял баран и ржала лошадь, посматривая в степь, в которой уже потонули в сумраке приближающейся ночи стада.

Было уже почти совсем темно, когда мы возвратились в юрту киргиза. Мы там остановились ночевать. Гости еще сидели около стола, на котором теперь были рассыпаны для угощения катышки хлеба, вываренного в масле. Мой проводник все еще что-то говорил, но разговор уже шел вялый, все были утомлены долгим днем. Скоро гости стали расходиться спать. Нам постлали те кошмы, где мы сидели, на них хозяева положили перины с одеялами, и прежде, чем юрта успела заснуть, мы уже засыпали, вдыхая свежий воздух степи, которая так и дышала на нас разными ароматами трав, теперь отдохнувших под сыростью серебристой дымки озера.

(Окончание следует)