Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

По киргизской степи (V)

Description

Носилов К.

По киргизской степи.

Путевые очерки К. Носилова.

Вокруг света. 1897. № 41. С. 642-644.

Язык: русский

Путевые заметки

Иллюстрации:

Рис. 1 По киргизской степи. – Могила киргиза. (С фотогр. К. Носилова)

Categories

Арба Аул Баран Восточные слова Жилище и утварь Киргиз Кладбище Костер Котел Кочевник Культура Одежда Оценка Палатка Пастух Политические и общественные организации Рубашка Скотоводство Фауна Циновка Этнические и племенные группы Юрта

Editor

OJ, МВ

Text

В юрту уже пробивались первые лучи яркого солнца, когда мы на другой день проснулись и вышли на улицу. Озеро все было покрыто серебристою дымкой, которая теперь тихо колыхалась в свежем воздухе, уже вся розовая от лучей солнца. Вся степь, все ближайшие и отдаленные предметы, какие только мог видеть глаз, были облиты розовым светом. Им же облиты были и палатки киргизов, и арбы их, и спящий скот, и двигающиеся люди, и аул представлял из себя такую оригинальную картину, какую можно только видеть в степи. Он только что пробуждался; в шарообразных палатках только что разводились костры, и синий дымок как-то вяло, тихо поднимался над ними, еще больше придавая утренний вид аулу. Некоторые юрты были старые с темными кошмами; другие все в заплатах, но розовые лучи солнца словно нарочно в это торжественное, веселое утро все озолотили, чтобы постороннему человеку не видно было разницы между богатыми киргизами и бедным пастухом.

Тут и там между ними ходили проснувшиеся женщины. Одни из них торопились доить коров и коз; другие шли в ближайшую стайку, чтобы подоить кобылиц; третьи уже подоили их и выпустили на волю, и тощие некрасивые лошади понуро шли в степь, таща за собой на привязи молодых жеребят. Последних догадливый киргиз довольно остроумно лишает молока, привязывая их так к шее матери на короткую вязку, что они одинаково с ней могут пастись, кормиться, пить на водопое, но только уже никак не могут достать вымя. Кроме того, этим простым способом достигается и то, что матери могут быть всегда спокойными, потому что дети всегда с ними.

Мы пошли прогуляться по юртам.

У одной бедной юрты пара старушек, в темных платьях, с головами, покрытыми белым платком, трудились уже над заплатами старой кошмы, которую они готовы были поднять на одну сторону своей палатки. Последняя наполовину была поэтому открыта, и яркие лучи солнца словно нарочно заглядывали туда, чтобы осветить ее мрачную, пыльную внутренность, где все было покрыто и пылью и дымом. Там далеко не было той роскоши и удобств, как в юрте, где мы ночевали. Среди ее был очаг с темным, чугунным, громадным котлом, по сторонам ящики, шкуры и домашняя посуда, по стенам были распялены почти совсем не очищенные шкуры баранов, в углу, на полу, на циновке из тростника, валялось мясо, и в одной стороне палатки вповалку на кошме, прикрытые какими-то тряпками, еще спали дети, у которых были только видны темные личики и голые икры ног, освещенные лучами утреннего солнца.

В другой юрте, рядом, было не лучше в отношении чистоты и зажиточности, и там настолько была дыровата кошма, покрывающая палатку от солнца, что, заглянув в нее мимоходом, я не столько видел ее внутреннее убранство, сколько золотистых лучей, пробившихся в нее в многочисленные отверстия, которые как нити – многочисленные нити – висели в ней под углом, золотя пыль и дым очага, у которого сидела полуголая женщина.

У третьей юрты мы нашли маленького киргиза. Он был в одной рубашке, и открытая грудь, ножки и ручки его, как и лицо, так отсвечивали бронзовым цветом, так были черны, что, казалось, мало отличались от притоптанной земли его родного аула, где он играл с своим молодым барашком. Последний, золотистого цвета, с длинной кудрявой шерстью, привязанный, вероятно, нарочно по капризу маленького человека к юрте, никак не хотел с ним играть, как тот ни тянул его за вязку, как ни садился на него верхом, как ни пробовал угощать его крошками хлеба; перебегая вдоль стенки палатки, ягненок жалобно кричал матери, которая была, вероятно, в ближайшем стаде.

Этот мальчуган рядом с золотистым барашком был настолько красив, что мы долго им любовались. Он мало обращал на нас внимания, занятый тем, чтобы добиться внимания барашка, но все было напрасно; барашек рвался в родную степь, несмотря ни на угощения ни на игру ребенка.

У одной юрты я застал как раз того самого мальчика водовоза, которого мы сняли накануне. Видимо, его обязанность была не из легких, потому что он уже вел со степи за тот же поводок, которым правил своего пестрого быка, чтобы уже запрячь его в арбу и ехать по воду. В несколько минут ему это помогли сделать женщины; бык был заложен в оглобли; на него накинули седло, и ребенок был уже на нем, верхом, отправляясь за водой, над которой еще плыла теперь золотистая дымка.

Мы пошли на берег озера. Оно тоже только что просыпалось, как и человек; где-то далеко кричала гагара, откуда-то близко доносились голоса куличков, а у берега тихо шепталась вода, уже образуя линию мутной воды. На него, порой, приходили мыть белье женщины, на него порой приходили напиться коровы и лошади, но оно еще спало сравнительно со степью, которая снова, как вечером, была уже вся засыпана скотом, который караулили пастухи, размахивая в воздухе длинными шестами на бойких лошадках. Оно было в это утро очаровательным: каждая травка блестела росой, каждая травка, как золото, отливала на солнце, и в чистом воздухе уже плавали коршуны, высматривая себе жертву, тоже отливая своими широкими крыльями, спустив серую голову вниз.

Солнце быстро поднималось над горизонтом и еще через немного времени его лучи стали яркими и настолько горячими, что нужно было скрыться в тени юрт.

У киргизов начался рабочий день; женщины занялись очагами и кушаньями; мужчины, вскочив на лошадей, понеслись к своим стадам в голую степь, словно их гнало куда быстро поднимавшееся солнце, и через час и мы, простившись с гостеприимными хозяевами, двинулись в путь.

Было уже жарко. Горизонт уже снова синел и переливал воздухом. Озеро стояло, как зеркало, блестя и отливая светом на солнце.

Недалеко от аула, на пути, мы встретили могилу киргиза. Она была устроена на самом высоком месте при дороге и словно нарочно была расположена на распутье, чтобы напоминать счастливым путникам о другой, неведомой жизни. Красивый, крашеный в зеленый цвет тынок, две перекладины на нем, удерживающие на средине знак полумесяца, и плита памятника в вырезанными письменами и молитвами из Корана, - все говорило о том, что здесь покоится богатый киргиз. У бедных же кругом были только одни низенькие срубы, поросшие густой зеленой травой и цветами.

Киргизское кладбище было не велико и не обширно, но с его холма, с его возвышения среди этой голой степи с голубым небосклоном открывался такой обширный вид на даль степи, на ее блестящие под солнцем озера, на ее темнеющие вдали, как черные линии, островки лесов, на ее повсюду, куда только хватал глаз рассыпанные стада, на ее белеющие под лучами яркого солнца юрты, что мы невольно залюбовались этим видом и поняли, что киргиз, даже умирая, не может расстаться с своей милой, привольной родиной и, ложась в могилу, и тут, как доисторический человек, оставивший свои курганы, хочет, чтобы с насыпи его могилы была видна и его любимая степь, и любимое родное озеро, где он провел свою тихую жизнь, и дым родного аула.

И золотой полумесяц на могиле киргиза долго еще блестел нам, видимый ясно с пути, словно говоря, что этот человек – сын степей приволья – нашел лучший удел человечества в свете среди приволья родных степей.