Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Катастрофа

Description

Черский Л.

Катастрофа

Вокруг света. 1899. № 27 с. 422-423, 426-427.

Язык: русский

Рассказ

Categories

Ага Ад Аллах Анык Арба Артык Арык Баран Бивуак Вагон Верблюд Военное дело Волк Восточные слова Всадник Географические названия Город и архитектура Еда и напитки Железная дорога Жилище и утварь Земледелие и ирригация Инженер Казак Караван Кибитка Кизил-Арват Кинжал Кишлак Клевер Ковер Кондуктор Коран Котел Кочевник Лопат Лошадь Машинист Медина Мекка Мешед Мост Мултук Обычаи и обряды Одежда Офицер Оценка Падишах Папаха Паровоз Переселенческие дела Поезд Пояс Пристав Профессиональные группы Пшеница Религия Рубаха Ружье Русский Сабля Скакун Солдат Станция Сумка Сундук Татарский Топор Торговля Транспорт Туркмен Участок Фауна Флора Фольклор Халат Чай Шайтан Шакал Шептала Шериф Этнические и племенные группы Язык Якши Ячмень

Editor

OJ, МВ

Labels

Религия
Жилище и утварь
Обычаи и обряды
Восточные слова

Text

I

Это был счастливый год… Так, по крайней мере, думали все жители Аныка, видя, как отлично поднялись хлеба и зацвели виноградники, и надеялись на богатый урожай. Но более всех радовался Аман-Дурды, самый богатый туркмен во всем кишлаке. Он версты на две захватил степь и всю ее засеял травой, которая так высоко и густо разрослась, что в ней легко мог спрятаться сайгак. Аман-Дурды мысленно уже высчитывал барыш, который получит при снятии и продаже ее и заранее потирал руки от удовольствия. Трава в степи, смахивающая немного на клевер, ценится дорого и ее нарасхват разбирают русские для своих коней. Каждый вечер, возвращаясь домой, он ложился на мягкие подушки и все считал и считал. Насчитавши сто рублей, он сразу успокаивался, так как при всей своей учености, далее ста считать не умел и не хотел учиться, вернее, совестно было: это могло бы навеки подорвать в глазах народа его репутацию самого умного человека во всем кишлаке, где ничто не делалось без его согласия и ведома, где все шли к нему на поклон и при встрече почтительно целовали полу его халата. Но всем этим почетом он был обязан не одному только уму и богатству своему, а еще и тому, что он два раза был в Мекке и Медине и имел бумагу за печатью шерифа, в которой было сказано, что он, Аман-Дурды, за свою набожность, стал угоден пророку и теперь он самый ученый и умный человек во всем свете, так как Аллах открыл ему тайны священного корана.

В один из ясных дней начала марта Аман-Дурды,по обыкновению, возлежал на подушках в своей кибитке, считавшейся лучшею во всем кишлаке. Все стены ее были обтянуты богатыми шелковыми занавесками, пол сплошь убран персидскими, с затейливыми узорами, коврами и масса шелковых подушек не оставляла свободным ни одного уголка. Только что, чуть ли не в сотый раз, он подсчитал барыши и теперь наслаждался блаженным покоем, как вдруг дверь бесшумно отворилась, и в ней показалась фигура старшего нукера, исполнявшего обязанности управляющего имением… Коснувшись руками своего лба и сердца, он неподвижно стал около двери.

- Что скажешь, Аскер? – спросил Аман-Дурды, поправляя на голове папаху.

- Сизым саглых? – отвечал тот, хотя отлично знал, что хозяин здоров, но таков уж туркменский обычай при сношениях младшего со старшим. – На твоей траве расположились какие-то знатные русские и с ними много солдат. На три абаза купили травы…

И нукер почтительно показал хозяину три новеньких двугривенных.

- Что им нужно? – спросил тот, пряча под подушку деньги.

- Не знаю… Трубку такую привезли, смотрят в нее; стол на длинных ногах, пишут на нем что-то… Мало пишут, много чай пьют… Сахар хороший у них – мне горсть дали.

Задумался Аман-Дурды. Он хорошо знал русских и был уверен, что приехали они не спроста; ни один из них даром в степь не поедет. Надо отправиться самому и посмотреть.

Придя к такому решению, он приказал нукеру приготовить себе лошадь, и когда та была подана, надел лучший халат, вооружился саблей и помчался к биваку русских, который был виден простым глазом. Подъехав к нему, Аман-Дурды низко поклонился и стал со вниманием их рассматривать. Как человек бывалый, он сразу, по одной одежде, сообразил, что тут было три офицера, а остальные их прислуга. Офицеры знаками пригласили его слезть с коня и сесть с ними. Аман-Дурды не отказался, слез с коня, отдал его нукеру, пожав офицерам руки, сел. Ему подали чай, - и от него он не отказался, не теряя из виду ни малейшей подробности и зорко впиваясь своими черными глазами в каждый незнакомый предмет. После чая, офицеры подвели его к столику с высокими ножками и стали что-то с увлечением ему говорить, в то же время показывая на разложенные на столе бумаги с начерченными на них какими-то линиями, в которых он ничего не понимал, хотя и показывал перед нукером вид человека, понимающего все, что говорят офицеры, почему ежеминутно говорил: «якши, якши!» В душе он был твердо уверен, что русские офицеры приехали смотреть его траву для покупки. Эта мысль так его обрадовала, что, приехав домой, он послал в подарок гостям целого барана.

II

На другой день они уехали далее на юг, обозначив пройденный путь вбитыми в землю колышками… Особенно много этих колышков было вбито на покосе Аман-Дурды, но он не велел их трогать, вполне убежденный, что они обозначают собою количество покупщиков, желающих сторговать у него траву. Но проходили недели и месяцы, а о русских гостях не было ни слуху ни духу. Уже в кишлаке кипела работа по уборке ячменя и пшеницы, и Аман-Дурды приходилось целый день быть то в поле, надзирая за уборкой хлеба, то в виноградниках, наблюдая за подчисткой лоз. Оставалось только дождаться, пока трава немного подсохнет на корню, скосить ее, продать и вырученные деньги разложить правильными кучками в сундуке.

Но беда уже поджидала Аман-Дурды и сразу обрушилась на него всею своею тяжестью… Однажды, когда он, истомленный зноем, сидел в своей кибитке и читал от скуки какую-то арабскую сказку, подаренную ему одним богомольцем в Мекке, дверь поспешно распахнулась, и в кибитку вбежал старший нукер. Он был настолько взволнован, что, забыв всякий этикет, заговорил первый:

- О, могучий ага, посмотри только, что делается на твоем покосе, и сердце твое содрогнется от ужаса! Скорее, ага, посмотри!

И, не дожидаясь ответа, он опрометью бросился из кибитки в поле ловить хозяйского скакуна… Аман-Дурды пугливо, не спеша, выглянул из кибитки и в первую минуту, кроме массы народа, заполнившей весь его покос, ничего более не увидел. Только потом, вглядевшись пристальнее, он различил тянувшуюся вдоль насыпи, позади людей, длинную стальную ленту, блестевшую ослепительным светом под жгучими лучами полуденного солнца. И чем более Аман-Дурды вглядывался в эту ленту, тем сумрачнее становилось его лицо. Он слишком хорошо знал, что это такое, и не мог ошибиться: то были русские штыки… Нукер подвел к нему оседланного коня, но он не двигался с места, прикованный взглядом к этой стальной ленте, начинавшей резать ему глаза, между тем как сухие губы его беззвучно шептали проклятия не прошенным гостям.

Наконец, опомнившись, он вскочил на скакуна и как был в домашнем наряде, так и поехал, сопровождаемый нукерами, к русским. Далеко еще не доезжая до них, он попридержал коня и, заслонивши рукой глаза от солнца, стал пристально вглядываться в даль, бесконечную, ослепительно яркую, которая словно трепетала под солнцем. Там, далеко на горизонте зоркие, привычные глаза его заметили массу верблюдов с грузом, тянувшихся со стороны Кизил-Арвата и направлявшихся в Артык. Он не сомневался ни минуты в том, что караван этот русский, так как всякий другой дал бы ему знать о своем следовании заблаговременно. Глубоко вздохнул Аман-Дурды и продолжал путь далее. Подъехав ближе к расположившемуся стану, он увидел много-много солдат, одетых в белые рубахи и подпоясанных черными поясами, с сумками на них, топтавшихся на его сенокосе. Они рвали сухую траву и подкладывали ее под большой котел. Трава ярко горела, разбрасывая вокруг себя снопы искр. В небольшом расстоянии от котла стояли кучками ружья. Вытянувшись в одну длинную линию. Они и показались издали стальною лентой Аман-Дурды. Около ружей мерно взад и вперед шагал часовой, изредка бросая на туркмена свирепые взгляды, вероятно, потому, что он слишком близко подъехал. Аман-Дурды невольно осадил коня несколько назад. Кругом стана горами были навалены тюки и бочонки. Еще далее солдаты разгружали верблюдов и складывали на землю длинные железные полосы, какие-то брусья, топоры, лопаты, столбы и свернутую в круг проволоку. Аман-Дурды уже мысленно начал высчитывать в уме, на сколько рублей он понес убытку, и скоро так увлекся своими думами, что и не заметил, как к нему приблизилась кавалькада из трех всадников, и старший из них, бывший впереди всех, крикнул ему по-русски:

- Здравствуй, Аман-Дурды!

Аман-Дурды быстро обернулся и поспешно снял с своей бритой головы папаху. Перед ним стоял сам сарыязский пристав, тот самый пристав, который ежегодно с такою беспощадностью и жестокостью собирал следуемую с артыкского кишлака подать.

- Слушай внимательно, что я тебе скажу, - продолжал, между тем, пристав по-татарски: - Великий падишах приказал строить здесь железную дорогу, и весь этот участок – ведь он твой, да? – с сегодняшнего дня отойдет в казну. Тут будет станция.

Аман-Дурды молча поклонился.

- В кишлаке все благополучно? Смотри, если хоть с кем-нибудь из русских что-нибудь случится, я за тебя первого примусь. Берегись! А теперь да поможет тебе Аллах!

- Чох саул! – с поклоном отвечал Аман-Дурды. – Не осчастливишь ли раба своего посещением его убогой кибитки?

- Саул! – отвечал пристав. – В другой раз, теперь мне некогда.

И круто повернув лошадь, он поспешил навстречу идущему каравану.

Мрачнее тучи вернулся Аман-Дурды в свою кибитку и грузно, как-то боком, повалился на подушки.

Через несколько минут, придя в себя, он позвал старшего нукера…

- Аскер, - сказал он ему, - чтобы никто не смел войти ко мне в кибитку… Если русские захотят купить или будут просить чего-нибудь, пошли им проклятие и ничего не давай, хотя бы предлагали тебе сто кранов… Ступай…

Нукер вышел, и Аман-Дурды остался один.

III

В стане закипела работа. С раннего утра и до позднего вечера солдаты работали дорогу. Против самой кибитки Аман-Дурды они насыпали насыпь, и продолжали насыпать ее все далее и далее. Уже через месяц эта насыпь протянулась верст на десять, и на нее стали укладывать брусья и те железные полосы. Что видел в лагере Аман-Дурды… От покоса его осталось одно ровное, гладкое место, сплошь вытоптанное верблюдами. Лошадьми и людскими ногами. Травы не осталось и в помине, и надежда на сто рублей исчезла у Аман-Дурды навсегда… С затаенною злобой смотрел он на эти работы, проклинал в душе работавших, молил Аллаха послать на них всякие напасти, но все это мало помогало, так как дорога с лихорадочною быстротой подвигалась все вперед и вперед.

В одно утро пришел из Кизил-Арвата новый караван и начал разгружаться… Солдаты стали складывать и прилаживать привезенные какие-то железные части. И к вечеру на рельсах стояло чудовище огромной величины. Всю ночь возились около него солдаты. Они лили в него воду, зажгли в нем огонь, отчего чудовище сопело, пыхтело и дымом из трубы окутало чуть не всю степь. Весь кишлак собрался на насыпи и, сидя на корточках, с нетерпением ожидал, что из этого будет. Под утро чудовище закричало таким пронзительным голосом, что все туркмены повскакали с своих мест. Но впереди их ждал еще больший сюрприз. Чудовище вдруг, без всякой посторонней помощи, двинулось вперед, тяжело дыша и выпуская из трубы клубы дыма. Туркмены врассыпную бросились по своим кибиткам, а следом за ними пустился бежать и сам Аман-Дурды. В бегстве он и не заметил, как потерял одну туфлю и четки, и, вбежавши в кибитку, крикнул своим домашним:

- Не выходите на двор, сидите в кибитке… Русские привезли с собой шайтана и пустили его в степь… Не выходите!

Весь день правоверные молились Аллаху, чтобы он спас их от шайтана, но, видно, молитвы не были услышаны, так как с наступлением вечера чудовище вернулось обратно в Артык. Перепуганные туркмены теперь ясно увидели, что чудовище имеет спереди три белых, а сзади три красных глаза, которых утром они не заметили. И эту ночь туркмены не ложились спать, так как русские продолжали свою странную работу. Когда утро наступило, они увидели на дороге ряд каких-то длинных арб на колесах, нагруженных такою массой вещей, что все верблюды кишлака не в состоянии были бы поднять ее.

Чудовище вновь закричало, подъехало к арбам, и его железными цепями прикрутили к ним. Еще более удивились туркмены, когда заметили, что солдаты повскакали на арбы и расселись на грудах наложенных там вещей. Тут Аман-Дурды не вытерпел и один подошел поближе к насыпи посмотреть, что из этого будет. Чудовище опять завыло и тронулось, а вместе с ним тронулись и арбы, увозя с собою груз и солдат. В шумном лагере стало тихо. Уехавшие солдаты и казаки более не показывались, но чудовище стало посещать кишлак аккуратно два раза в день, утром и вечером.

Аман-Дурды торжествовал…

- Я вам говорил, что шайтан унесет их всех в ад, и вот Аллах доказал нам эту милость.

Но туркмены плохо верили в предсказание Аман-Дурды, так как часто замечали, что тот или другой солдат из бывших в лагере, нет-нет да и появится с того света. Однажды прикатившее чудовище привезло с собою трех таких же туркменов, как и они сами, и так как шайтан оставил им ум и память и нисколько не изувечил их, то, понятно, весь кишлак сейчас же окружил их, а Аман-Дурды начал допрос:

- Кто вы, откуда и зачем приехали к нам? Молитесь ли вы Аллаху и пророку его?

- Мы из Карабата, - отвечали приехавшие, - принадлежим к туркменам мервского оазиса и молимся Аллаху и пророку его, совершаем пять раз намаз в сутки и едем в Кизил-Арват, чтобы оттуда отправиться в Мешхед на богомолье…

- И вы смеете называться рабами пророка? – закричал на них Аман-Дурды. – Вы, которые приехали на шайтане и изменили обычаям прадедов не совершат путешествия на богомолье иначе, как верхом или на верблюде, - вы смеете говорить, что вы правоверные? Идите прочь, презренные сыны шайтана, от нашего кишлака, идите прочь! Ступайте к тем, которые привезли вас, - чтобы шайтан побрал их и ваши души! – Не позорьте своим присутствием нашей земли, охраняемой самим Аллахом, и да не пристанет к вашим ногам одна пылинка земли, на которой живут правоверные. Прочь!

Видя вокруг себя мрачные взгляды, туркмены сочли за лучшее поскорее убраться подальше из негостеприимного лагеря, но толпа недоброжелателей, воодушевленная речью Аман-Дурды, восторженно настроенная, до самой насыпи провожала их проклятиями и бранью.

Но вскоре Аман-Дурды должен был навсегда отказаться от своих обличительных речей, так как с этого дня началось правильное пассажирское движение поездов между Артыком и Карабатой. И с каждым поездом, приходившим из Мервского оазиса, приваливала такая толпа народа, что несколько Аман-Дурды не успевали бы обличать ее в неверности пророку.

С этого момента Аман-Дурды как бы переродился. Он стал задумчив, мрачен и с уст его все чаще и чаще слетали проклятия непрошеным пришельцам, в особенности, когда взор его останавливался на месте, где был его покос, который должен был принести ему сто рублей. Теперь этот покос сплошь был застроен строениями, принадлежавшими одним только русским. И еще одна странность появилась в нем. Он начал довольно часто отлучаться из дома, предпринимая прогулки верхом на лошади вдоль по насыпи. И с каждым днем эти прогулки делались все чаще и чаще.

IV

В один из туманных дней конца декабря, когда в степи на расстоянии нескольких шагов ничего нельзя было разглядеть, Аман-Дурды проснулся ранее обыкновенного. Тщательно одевшись и вооружившись шашкой, кинжалом и длинным, еще с вечера заряженным, мултуком, он велел оседлать себе лошадь. Пока старший нукер исполнял приказание, Аман-Дурды достал из сундука коран, прочел из него несколько глав и, бережно сложив книгу и поцеловав ее, запер опять в сундук. Потом прошел на женскую половину и остановился около детской кроватки, в которой безмятежным сном спал его наследник, хорошенький мальчик лет семи, тихо по временам всхлипывая. Склонясь над колыбелькой, он долго-долго смотрел на дорогое личико, поправил сбившееся на сторону одеяльце, нежно потрогал несколько раз своею грубою рукой его мягкие, как шелк, волосенки и, видя, что сын не просыпается, тихо вышел на двор… Взяв ружье, сел на своего аргамака, который крупным галопом понес его прямо вдоль насыпи. За последнее время лошадь так хорошо привыкла к прогулкам своего хозяина всегда по одной и той же дороге, что и на этот раз прямо направилась к насыпи, словно понимая, что и сегодня он никуда более не поедет. Доехав до соседнего кишлака, Аман-Дурды оставил у знакомого муллы своего скакуна и, сказав, что пойдет в степь подстерегать сайгаков, оставил его и скоро исчез из виду. В туманные дни сайгаки почти вплотную подпускают к себе охотников и после выстрела не бегут прочь, как это бывает в ясную погоду, а остаются на том же месте. Таким образом, можно перестрелять все стадо, не сходя с места; но туркмену порох дорог и он редко когда решится выпустить второй заряд.

В пяти верстах от соседнего кишлака протекал глубокий арык, через который для только что проложенной дороги был перекинут железный мост. Спустившись вниз, Аман-Дурды остановился и прислушался… Ни шелеста ни звука кругом. Вся природа словно замерла. Тихо в степи, так тихо, что Аман-Дурды слышит стук своего сердца…

- Пора, - прошептал он, - скоро станет смеркаться, и настанет темь.

Аман-Дурды взлез на насыпь и, припав к ней всем своим телом, стал возиться… Долго-долго возился он около рельсов, стучал по ним прикладом своего ружья, исцарапал себе все руки об железо и шпалы и, наконец, достиг того, чего желал. Собрав все свои силы, он с некоторым трудом сдвинул рельс с места; с такими же хлопотами отвернул он гайки и выбил заклепки у другого рельса, сдвинул его с места и опять все привел в прежнее положение. Собрав отвинченные гайки и заклепки, он бросил их в арык, сошел с насыпи, улегся во рву около самого моста и, повернувшись к нему лицом, приник в этой позе к земле… В тумане, плотной пеленой окутывавшем всю степь, и в темноте надвигающихся сумерек, даже привычному глазу было бы очень трудно отличить желтый халат Аман-Дурды от окружавшего его со всех сторон песку. Мрак сгущался, и в далеком небе, одна за другой загорались звезды, казавшиеся сквозь туман какими-то молочными пятнами… Где-то в степи завыл волк, скоро ему стал вторить другой, третий, потом к ним присоединились и шакалы, но сквозь этот ужасный шум чуткое ухо Аман-Дурды все же уловило шум приближающегося поезда. Аман-Дурды еще плотнее припал к земле, так что казалось, что он весь ушел в нее, и только одни глаза его горели адскою злобой, когда он поднимал их на насыпь… Ближе и ближе слышался шум и грохот поезда, земля дрожала под Аман-Дурды и, наконец, из тумана резко обозначенными точками вынырнули три громадных глаза паровоза, и он с грохотом влетел на мост. Развинченные рельсы с шумом отлетели в сторону. Один из них врезался в землю около ничком лежавшего Аман-Дурды и обдал его камнями и песком. Паровоз с разбега успел пролететь мост, оставив на шпалах следы колес, как бы вырубленные топором, сделал еще несколько сажен, зашатался и, как раненый зверь, медленно повалившись на бок, упал с откоса в ров, колесами вверх. Вагоны столпились на мосту, нагромоздились один на другой, груз рельсов и шпал рассыпался и запрудил собою арык. Недалеко от моста стонал раненый машинист, к которому спешил, с фонарем в руках, каким-то чудом уцелевший тормозной кондуктор… Аман-Дурды сделал свое дело, и счастье, что крушение это выпало на долю товарного поезда.

Наутро и ближние и дальние кишлаки сбежались на место катастрофы. Население радостно отнеслось к этому несчастию, и шутки и смех не умолкали в группах туркменов. Солдаты начали домкратами подымать паровоз, и когда один край его отделился аршина на полтора от земли, один из них вдруг быстро крикнул:

- Паровоз кого-то задавил!..

Присутствующий тут же инженер нагнулся, но кроме какой-то желтой массы ничего не увидал…

- Вытащите его на свет! – обратился он к солдатам.

Труп вытащили и положили на насыпь… То был Аман-Дурды…

Л. Черский