Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

На волнах

Description

Черский Л.

На волнах

Вокруг света. 1900. № 10, с. 150-151.

Язык: русский

Очерк

Categories

Аллах Аул Баран Баранта Восточные слова Географические названия Грабеж Еда и напитки Жилище и утварь Землянка Карман Кисет Кочевник Красноводск Лавка Лодка Мясо Намаз Обычаи и обряды Овца Одежда Пастбище Пастух Политические и общественные организации Профессиональные группы Религия Рис Сахар Скотоводство Собака Стадо Стихийные бедствия Судоходство Табак Табак и наркотики Транспорт Фауна Чай Якши

Editor

OJ, МВ

Text

I

В сорока верстах от Красноводска, ближе к морю, степь начинает слегка повышаться, образуя небольшой пригорок, излюбленный кочевниками для баранты. Трава здесь показывается гораздо ранее, чем в других местах, и уже начиная с конца февраля весь пригорок представляет из себя громадный, волнующийся океан сочной и душистой травы. Бараны, утучняющиеся в этой местности, приобретают к концу осени особенно нежный и приятный вкус мяса. Попавший сюда со своим стадом пастух возвращается в степь лишь в конце ноября и даже в декабре, да и то потому только, что начинающий подувать в это время северный ветер дает себя знать весьма чувствительно и порывами его нередко стада сбрасываются или с кручи, или с обрывистых берегов прямо в море. Привольно здесь живется пастуху и это время едва ли не самое счастливое в его скучной, однообразной жизни. Он не связан здесь ничем, что давало бы ему повод думать о завтрашнем дне, о неприятностях, связанных с его ремеслом, или взволноваться какими-либо житейскими невзгодами. Стадо – это семья, послушная и безропотная, собаки – его лучшие друзья, на преданность которых он вполне может положиться, а расстилающийся с вершины пригорка вид на море – единственное его развлечение.

Сюда-то, с первыми ясными днями, когда в воздухе уже веяло теплом, перебрался и чарджуец Бухарбай. Небольшое у него стадо, всего голов восемьдесят, но он надеется, что два-три удачных приплода поправят его дела настолько, что дадут ему, наконец, возможность осуществить его заветную мечту. Когда в своем стаде он будет насчитывать голов пятьсот, он превратит его в деньги, а деньги в товар, откроет лавку и заживет так, как не снилось об этом и самому чарджуйскому беку. Тогда наступят счастливые, радостные дни, тогда он, Бухарбай, отдохнет и успокоится от огорчений своей настоящей жизни… Но рядом с этими светлыми картинами вставали и другие, грозные и мрачные, заставляя сердце бедного пастуха сжиматься болью. Никто, ведь, не застрахован от тех случайностей, которые порой преподносит людям судьба, а в жизни пастуха этих случайностей особенно много. В один прекрасный день стадо может посетить падеж, перерезать волки, порывами ветра сбросить в море… Но Бухарбай не любит долго останавливаться на этих печальных мыслях, и когда они посещают его голову, он торопится прогнать их и, чтобы развеселиться, сейчас же заводит длинный разговор с собаками.

- Ты как думаешь, Арно: - спрашивает он самого большого и самого лютого лохмача: - Сколько у нас в этом году родится ягнят? Ведь, правда, что не менее сорока? Ну, что же ты молчишь? Отвечай, когда тебя спрашивают.

Но лохмач лишь усердно вилял хвостом, выражая тем самым свой восторг и удивление по поводу обращенной к нему речи хозяина. Быть может, это объяснялось тем, что Арно был очень умный пес и пасть свою раскрывал только для того, чтобы оглушительно лаять и исправно глодать кости от павшего барана. Не получая ответа от своих друзей, Бухарбай обращался к овцам:

- Ну а вы что скажете? Аллах, правда, обидел вашу голову, но верно вы что-нибудь да знаете? Нет, не знаете? Эх, вы, глупые, глупые!

И, с добродушной улыбкой, он вытаскивал кисет с табаком, набивал трубку и, присевши на корточки, начинал дымить. Табак Бухарбая оказывал особенное действие на его стадо, так как овцы начинали страшно чихать и моментально покидали место, где их хозяин наслаждался безмятежным покоем, окутанный волнами дыма… Вдоволь посмеявшись над глупыми овцами, Бухарбай отправлялся в землянку, разводил огонек и, вытащивши из кожаного мешка пригоршню риса, варил его в отвратительно грязном казане. Когда рис поспевал, он ел сколько следовало, а остатки давал собакам, выливая их для этой цели в нарочно вырытое в земле углубление. После трапезы, он опять отправлялся на излюбленный им камень, торчавший над самым обрывом в море, садился на него, вновь закуривал трубку и снова весь отдавался мечтам.

- О, Аллах, Аллах, пошли верному рабу твоему Бухарбаю свои милости! Ах, если бы мне удалось завести лавку! То-то была бы радость… Первым делом накупил бы много, много ситцу, сахару и чаю, разложил бы все это на полках, и стал бы сам каждый день пить чай, собирать серебряные краны и прятать их в такое место, чтобы об нем знал только Аллах – да будет благословенно его имя во веки! – да я. Что еще нужно тебе, глупый Бухарбай, когда ты станешь купцом? Ах, да, кольцо в бирюзой, да с такой большой, как овечий глаз. Придет кто в лавку, - Аллах согласун! Подам я покупателю руку, а он увидит бирюзовый перстень и стане его рассматривать, да говорить: якши, якши… И я скажу: якши, то-то весело будет!

Обыкновенно, мечты Бухарбая прерывались громким собачьим лаем, быстро возвращавшим его из мира фантазий в область самой заурядной, серой действительности… Стадо уходило далеко вперед, совершенно исчезая из глаз, и только по лаю собак можно было угадать, в какую сторону оно направилось… Тогда Бухарбай поспешно выбивал золу из трубки, прятал ее в карман и, схвативши свой громадный пастуший посох с укрючиной на конце, рысью направлялся разыскивать овец.

Так, однообразно, проходили для Бухарбая дни, ничем не отличаясь друг от друга, если не считать перемен в думах его, решавшего вместо перстня завести часы, а вместо часов приобрести ружье… Но и ружье, в свою очередь, браковалось очень скоро и на сцену являлся верховой конь.

II

Близился конец сентября и надо было подумать о перемене пастбища, тем более, что и трава в старом месте была сильно выбита овцами. Собравши свой скарб, взвалив на плечи мешок с рисом и казан, Бухарбай погнал свое стадо далее. В нескольких верстах от прежней стоянки он очень скоро нашел все то, что ему было нужно. Трава была хороша, в ущелье имелся родник с чистой водой, а на берегу обрыва находился даже точь в точь такой же и точно также торчавший камень, на каком он привык мечтать… Бодро принялся Бухарбай за работу и уже к вечеру так устроился в своем новом жилище, что стал даже считать его гораздо лучше старого. Сотворивши вечерний намаз, Бухарбай, по привычке, помечтал немного над обрывом и остался весьма недоволен цветом моря. Все оно казалось кровавым и, хотя ветра никакого не было, как-то глухо рокотало, - первый признак, что будет сильная буря. Прежде, чем лечь спать, Бухарбай согнал свое стадо в котловину, обратился к собакам с речью, что нынешнею ночью нужна особенная бдительность, и отправился в землянку. Подложив в голову охапку сухой травы, он улегся на свою шубу и скоро заснул сном праведника.

Ночью разыгрался страшный шторм. Ураган ревел так, как тысячи верблюдов реветь не могут, по выражению Бухарбая, море неистово плескалось об утесы, посылая брызги на вершину пригорка, овцы жалобно блеяли и со дна котловины ясно доносился собачий лай и вой… В своей землянке Бухарбай молил Аллаха о спасении своего стада и о том, чтобы скорее прошла буря… Утро настало сырое и мглистое и, когда ветер немного стих, Бухарбай решился показаться на свет Божий. Прежде всего он бросился к стаду и, убедившись, что овцы и собаки целы, вздохнул свободнее и отправился к морю… Какой-то предмет очень скоро привлек его внимание и он стал осторожно спускаться с обрыва, чтобы лучше рассмотреть его. В пяти саженях от него качалось на волнах судно, без руля, с одной поломанной мачтой. Она несколько накренилась на бок, и обрывки парусов беспомощно болтались в воздухе и словно молили небо о помощи… Людей на судне не было видно. Но, быть-может, они находились в трюме? Бухарбай принялся громко кричать и звать, но с судна никто не откликался и его голосу внимали лишь волны.

«Верно, все погибли, или уехали на лодке», - подумал Бухарбай и стал торопливо раздеваться. Хотя море в том месте и не особенно глубоко, но все-таки ему пришлось достигнуть судна вплавь. Через каких-нибудь десять минут он был уже на палубе. На верху, в крошечной каюте, он нашел несколько шуб и немедленно облекся в одну из них. Бродя далее по палубе, Бухарбай случайно наткнулся на дверь, ведущую в трюм, и заглянул туда. Но то, что он увидел в нем, заставило его вздрогнуть от радости и немедленно спуститься вниз. Весь трюм был переполнен ящиками, мешками, тюками, жестянками и бочонками. Лихорадочно принялся Бухарбай вскрывать ящики один за другим и каждый из них приводил его все в больший и больший восторг.

- Три, четыре, пять, десять лавок заведу, - шептал он, весь поглощенный своей работой: - Надо вскрыть все ящики и перетащить товары на берег.

Он скинул с себя шубу – теперь в ней ему было жарко – и деятельно принялся за работу. Но в самом разгаре ее Бухарбай вдруг вздрогнул и побледнел, насколько только может бледнеть смуглый человек… На палубе что-то страшно загрохотало, послышалось падение чего-то тяжелого и доски трюма затрещали. По узенькой лестнице Бухарбай бросился к выходу, попробовал было толкнуть дверь, но она не поддалась… Все усилия его очистить себе проход оказались тщетными… Он очутился в западне. В разгаре работы Бухарбай и не заметил, как все более усилившийся ветер свалил мачту и как она закрыла дверь трюма, всей своей массой придавив ее сверху…

…………………………………………

Ночью шторм повторился с новой силой, еще более ужасной силой. Море стонало, ревело и билось, как бешеное… Рев его, смешиваясь с раскатами грома и воем ветра, производил страшный, оглушающий шум… К рассвету, когда бледные полосы нарождающегося дня протянулись на востоке, ветер стал несколько стихать, тучи уплыли далеко на запад, обнажив нежную лазурь неба, и золотые лучи солнца озарили затихавшее море, зеленый пригорок и одиноко торчавший камень, на котором так любил сидеть Бухарбай, покуривая трубочку и строя в голове воздушные замки… Но от разбитого судна не осталось никакого следа… Насколько глаз хватить мог море было чисто и свободно. И только спустя два месяца весь Чурджуй был взволнован вестью, что в аул прибежал лохматый Арно, любимец Бухарбая, с которым он так часто беседовал, худой, со всклокоченной шерстью. Но сам пастух пропал без вести, словно в воду канул… Молодежь поехала отыскивать своего товарища и верная собака привела маленькую экспедицию к месту последней стоянки своего хозяина, но землянка была пуста и лишь одиноко и сиротливо валялись в ней казан, да истрепанный кожаный мешок. От стада же остались только кости и клочки шерсти, которыми была усеяна вся возвышенность.

- Волки съели его, - решила молодежь и отправилась обратно в аул с этою печальною вестью.

Л. Черский.