Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Женитьба Нур-Мамеда (II)

Description

Дандевиль М.

Женитьба Нур-Мамеда: Из туркменского быта

Вокруг света. 1900. № 32, с. 506-509.

Язык: русский

Рассказ

Categories

Аркан Арык Аул Баран Батырь Башлык Бек Бояр Виновник Винтовка Восточные слова Всадник Географические названия Город и архитектура Джигит Дудучки Еда и напитки Жилище и утварь Забор Земледелие и ирригация Ишак Кафир Козган-дервазы (ущелье) Контрабанда Косган-су Котел Кочевник Кувшин Куржим Лошадь Мегенли (аул) Медрессе Мечеть Мусульманское образование Нур-Мамед-Полад-Оглы Обычаи и обряды Одежда Оценка Папаха Перс Питомник Политические и общественные организации Право и судопроизводство Профессиональные группы Рубаха Рубашка Ружье Сакля Сапоги Седло Старшина Судья Туркмен Тюбетейка Фауна Халтаман Чай Челим Чумбур Шашка Этнические и племенные группы

Editor

OJ, МВ

Text

II

Весь уйдя в свои мысли, Нур-Мамед и не заметил, как проехал большую половину пути.

Маленькая змейка желто-бурого цвета с злым шипением выскользнула из-под ног лошади.

Конь, храпя, шарахнулся в сторону. Очнулся джигит и машинально оглянулся.

В конце безбрежной степи, подернутые синеватой дымкой, уже обрисовывались сады аула Мегенли. Ближе угрюмые горы разорвались, образуя мрачное ущелье «Козган-дервазы». Ряд холмов, пересекающий степь, указывал на русло Козган-су. Глянул кругом Нур-Мамед и … встрепенулся. Из ущелья выехали трое верховых и, спускаясь по холмам, гуськом двигались к нему навстречу. Джигит напряженно всматривался.

Узкие кверху папахи, короткие чухи, широкие черные штаны изобличали в них персов.

За средним на длинном чумбуре плелась клячонка с двумя громадными вьюками. У крайних из-за плеч поблескивали концы ружей.

Нур-Мамед не сомневался, - навстречу ему шла контрабанда. Если бы всадники были честные торговцы, так у них бы и ружей не было, да и не ехали бы они здесь, где нет ни одного поста. Тут через «Козган-дервазы» конный-то едва проберется. Одни «халтаманы» (вор, мошенник) и могли ехать. Поправившись в седле, джигит скинул винтовку, вложил патрон, попробовал легко ли вынимается шашка и оглянулся. Хорошо было бы спрятаться, да некуда… Голая степь кругом; ни куста ни ямы. Да и поздно прятаться. Его, видимо, тоже заметили. Остановились, разглядывают, о чем-то переговариваются… Потом вдруг повернули и крупной рысью пошли назад к ущелью. Видно, как двое настегивают заводную лошадь, едва плетущуюся со своим вьюком… Гикнул Нур-Мамед. Стегнул коня, и тот, прыгнувши, распластался над землей, летя как на крыльях. Не уйти «халтаманам» от легкого на карьере джигитского коня.

Напрасно они неистово бьют своих заморенных лошаденок; расстояние между ними и джигитом заметно сокращается.

- Стой!.. Стрелять буду! – кричит Нур-Мамед, потрясая ружьем.

Оглянулись и, не отвечая, скачут дальше. Видит джигит, как один снимает из-за спины ружье; видит, как обернулся на седле… Белый дымок… Огонек блеснул… Грохнул и отозвался в горах выстрел… Как раскаленным железом обожгло бок джигиту…

Вскипел Нур-Мамед. Забыл и наставления «бояра»: не стрелять без толку. Послав по адресу стрелявшего крепкую брань, осадил коня, приложился и спустил курок…

Один из персов, - не тот, что стрелял, а другой, что скакал по правую сторону, - взмахнул руками, закачался, припал к шее лошади и грохнулся на землю… Конь, брыкаясь, вынесся вперед…

- Так тебе и надо, собаке! – проворчал Нур-Мамед, вкладывая новый патрон, и, взмахнув нагайкой, помчался за уходящей контрабандой.

Персы, видимо, перепугались и, не думая уже стрелять, спешили достигнуть ущелья; мешает только лошадь с вьюком.

Ведущий ее обернулся и, смерив расстояние до джигита. Одним взмахом ножа разрезал натянутый как струна чумбур. Вьюк сразу отстал. Контрабандисты заворачивали в ущелье.

Нур-Мамед пронесся мимо ничком лежащего перса и успел перерезать путь вьючной лошади; схватив ее за обрывок аркана, стал сдерживать своего разгоряченного коня.

Соскочить с седла и осмотреть отбитый вьюк было для Нур-Мамеда делом одной минуты. Радости его не было пределов, когда он убедился, что в обоих чувалах находится самый дорогой сорт зеленого чая, - «лунка». Прикинув на глаз его количество, джигит пришел к убеждению, что денег, которые он получит за эту поимку, хватит не только пополнить недостающий «башлык», но и справить как следует свадьбу.

Когда прошли первые минуты восторга и возбуждения от скачки, тогда только почувствовал Нур-Мамед боль в левом боку. Тронул рукой, рука оказалась в крови. Пощупал – рана сквозная. Снявши рубашку и разодрав ее на полосы, джигит перевязал бок и собирался ехать дальше, да захотел посмотреть кого это он так ловко прикончил.

Невдалеке чернел труп перса. Папаха откатилась в сторону, тюбетейка свалилась, и гладко выбритая голова ярко выделялась на серой почве степи.

Нур-Мамед вернулся к убитому. На спине, против сердца, чернела рана. Лужа крови расплывалась из-под тела. Джигит обернул труп. С каким-то недоумением глянули остановившиеся, стекловидные глаза. Мертвенный покой разлит по изможденному, серо-пепельному лицу записного опиомана.

Джигит вгляделся и, не то в удивлении, не то в страхе, отступил:

- Никак сын зоуского бека? – сквозь зубы процедил он, не будучи в силах оторвать глаз от убитого. – Аман-Гельды!.. Он и есть!.. Так вот откуда у него деньги!.. Хорошими делами занимался! Теперь, значит, Огуль-Дёнды совсем моя! Больше за нее не посватается!.. А ловко я его! Как раз в сердце… Ну, лежи, собака, может, тебя товарищи и подберут! – вслух закончил он свои мысли и, ткнув убитого концом сапога, стал садиться на храпящую и пугливо прядущую ушами лошадь.

Быстро, насколько позволяла заводная лошадь, двинулся Нур-Мамед к броду через Козган-су. Он больше не думал, а, радостно улыбаясь, пел монотонную песню-импровизацию, восхваляя красоту Огуль-Дёнды и собственное молодечество.

Напоив в речке лошадей, он вынесся на противоположный крутой берег и скоро подъезжал к мегенлинским садам.

Переехав через трепещущий узкий мостик аульный «арык» (канава), он повернул вниз по его течению.

У опушки «мюльков», где берег «арыка» полого спускался к воде, женщина в ярко-красной рубахе и таком же головном платке, поблескивая серебряным монистом, брала воду в длинный кувшин.

Выпрямившись, поставив на плечо кувшин, она, немного откидываясь назад и раскачиваясь на ходу, двинулась к сверкающим сквозь сады саклям, не заметив подъезжающего всадника.

Нур-Мамед тотчас узнал Огуль-Дёнды и громко, во весь голос, позвал ее.

Девушка обернулась, и счастливая улыбка разлилась по ее смуглому личику, с легким румянцем, с небольшим прямым носом и миндалевидными черными глазами.

Как ни радостно чувствовал себя Нур-Мамед, как ни хотелось поделиться ему радостью с девушкой, но он постарался придать лицу суровое выражение, - неприлично «батырю» ласково разговаривать с девкой, - и равнодушно выговорил:

- Эге, здорово, баба!

Обрадовалась встрече и Огуль-Дёнды, но не посмела высказаться и равнодушно отвечала:

- Здравствуй, почтенный Нур-Мамед! Куда едешь?

- По делу приехал. По дороге контрабанду захватил, так отцу твоему на сохранение надо отдать, - небрежным тоном ответил джигит, но не выдержал условных приличий, захотел пошутить и, улыбнувшись, спросил: - слыхал, замуж выходишь?

Огуль-Дёнды украдкой с упреком взглянула на него и, видимо, на зло, убийственно равнодушно ответила:

- Отец выдает. Аман-Гельды хороший «башлык» обещает.

Нур-Мамед расхохотался. Девушка удивленно посмотрела на него.

- Чего смотришь?.. Даст за тебя хороший башлык да только не «кафыр» (собака, неверный)… Не достанется персу такая девка, как ты.

- Как не достанется, когда он завтра деньги привезет?

- Не привезет.

- А ты почему знаешь?

- Знаю… Иди домой… Я сейчас к вам приеду и все расскажу.

Огуль-Дёнды пожала плечами, повернулась и напрямик садами пошла к аулу.

Нур-Мамед, проводив ее взглядом и промолвив «Хорошая девка!» двинулся в узкий, кривой переулок, образуемый высокими глинобитными стенами, и выехал на небольшую площадь.

Справа и слева ее тянулись такие же заборы, прямо примыкала к садам длинная и низкая глинобитная постройка, с рядом куполов на плоской крыше. Тут помещались мечеть и медрессе (школа).

Джигит повернул направо, остановился около широких запертых ворот и поднял неистовый стук.

Сперва ему отвечал только лай двух собак, подхваченный всеми остальными аульными псами. Солнце перешло уже через середину неба, жара стояла неимоверная, и аул казался вымершим. Все живое попряталось в тени и покоилось крепким сном.

Наконец, за воротами послышался топот босых ног, кто-то цыкнул на собак, и заспанный голос опросил приезжего.

- Отворяй, отворяй! – строго крикнул Нур-Мамед: - Зови старшину… Джигит приехал.

Слово джигит произвело впечатление. Ворота широко распахнулись, и Нур-Мамед, пригнувшись, въехал в небольшой дворик, окруженный высокой стеной.

Справа к ней прилепилась обширная, двойная сакля с террасой посередине, налево раскинулся питомник молодых тополей.

- Зови Эваз-бая. Скажи, дело есть, - нарочно громко приказывал работнику Нур-Мамед, привязывая лошадей к кольцам, вбитым в стену.

- Старшина спит. Как его будить? – заикнулся было рабочий.

- Разговаривай еще… Видишь джигит приехал, - прикрикнул Нур-Мамед.

На шум из узкой, маленькой двери сакли показался сам старшина, приземистый, седой старичок с продолговатым носом горбинкой, узкими глазками и бородкой клинышком. Он был без халата, в одном белье, на голове, вместо папахи, повязан по-бабьему красный платок.

При виде Нур-Мамеда его озабоченное лицо обратилось в сердитое.

- А-а!.. Ишак! – плюнул Эваз-бай. – Я думал приставский джигит с приказом, а это… Чего ты орешь-то?

Такой прием не смутил Нур-Мамеда; с важным видом взошел он на террасу, взял деревянный «челим» (то же, что кальян) и, накладывая из очага чуть тлеющие угли, не смотря на хозяина, внушительно заметил:

- Ты тоже не кричи. Я джигит, а не твой рабочий. Вот прими контрабанду на сохранение. Вечером поеду на пост, возьму… Чтобы цела была.

Старшина опешил от важного тона бывшего своего рабочего и, в недоумении переводя глаза с джигита на вьючную лошадь, спросил:

- Какая контрабанда? Чего ты врешь? Откуда взял?

- Откуда? От персов отбил, Видишь, чай!

Покамест старшина рассматривал вьюк, джигит, затянувшись из «челима», уселся на ковре и укоризненно вымолвил:

- Эх ты!… А еще старшина! За шиита, за «халтамана» дочь хотел отдать.

- Тебе-то что за дело? – смущенно огрызнулся Эваз-бай. – Ну, и отдам… Ты ведь мне такого башлыка не дашь? Чем он «халтаман?..» Сын бека…

- Сын бека! - передразнил Нур-Мамед. – А сам вон какими делами занимается. Контрабанду возит.

- Чего ты врешь?

- Нет, не вру. У кого я чай-то отбил? У Аман-Гельды! Мало того, я и убил его!

Эваз обернулся, да так и застыл с раскрытым ртом, глядя на убийственно равнодушную физиономию гостя.

- Тьфу! – отплюнулся, наконец, он. – Что ты заврался сегодня так? Вот приедет Аман-Гельды, он тебе покажет.

- Я уже ему сам показал. Слушай, Эваз-бай. Приехал я сватать твою дочь. Видишь, сколько чаю? Когда мне за эту поимку деньги дадут, так за Огуль-Дёнды я не 800, а 900 кран заплачу. А о сыне бека ты не беспокойся. Он в степи лежит мертвый… Что смотришь?.. Думаешь, с ума я сошел? Ну, так слушай.

Нур-Мамед, заметив шорох за углом сакли, поняв кто его там слушает, пространно, не жалея красок, рассказал сегодняшнее происшествие.

К концу его повествования двор старшины понемногу начал наполняться любопытными. Весть о подвиге мегенлинского джигита успела уже облететь все сакли, и падкие до новостей туркмены спешили к Эваз-баю, чтобы самим выслушать рассказ.

Не прошло и получаса с приезда Нур-Мамеда, а на дворе старшины яблоку негде было упасть. Сам виновник сборища важно восседал на почетном месте среди стариков.

Вполне довольный Эваз-бай, давший уже свое согласие на брак дочери с Нур-Мамедом, радушно угощал гостей.

В углу около забора счастливая Огуль-Дёнды хлопотала около двух громадных котлов, в которых варился рис для плова. Тут же рабочие освежевывали только-что зарезанного барана.

Готовилось угощение для всего аула.

Среди гула разговора вдруг раздался резкий голос худого, длинного парня, сына аульного судьи:

- Как же ты хорошо врешь, Нур-Мамед .

- Что? Я вру? – вскинулся джигит.

- Конечно, врешь! – пренебрежительно дернул плечами парень. – Как же ты мог на полном карьере человека убить? Как они тебя сами не убили, когда их трое было, а ты один?

- Мало ли что трое? Они персы, а он туркмен, - возразил кто-то из толпы.

- Не веришь мне, так поезжай и посмотри, - предложил Нур-Мамед.

- Чего смотреть-то?.. Все равно ничего не увижу.

- Что же я тебе его сюда привезу?

- Прежде батыри, как врага убивали, голову привозили, - вставил один из стариков, приверженцев судьи.

- Да. Аман-Гельды-то невесту твою хотел отбить; если бы ты убил его, так ей бы в подарок голову и привезешь, - подтвердил сын судьи.

- Ишаки!.. Дураки вы, посмотрю я на вас! – начинал злиться Нур-Мамед. – Разве при русских можно это теперь делать?.. И говорить-то с вами не хочу.

Отвернулся джигит, принимаясь за чай.

Слова его оппонента не пропали даром, и среди толпы, обсуждавшей подвиг, послышались громко высказываемые сомнения. Их главным образом поддерживала партия, враждебная старшине.

Нур-Мамед только злобно кусал губы; наконец, когда сомнения перешли в насмешки, он вскочил и, кинув в толпу: «Подождите же, ишаки, я вам покажу, какие бывают джигиты!» – бросился к лошади.

Эваз-бай попробовал было его удержать, но Нур-Мамед не слушал; выехав за ворота, он карьером понесся туда, где лежал убитый.

Труп по-прежнему сиротливо чернел среди унылой степи. Стая ворон прыгала кругом, видимо, еще не решаясь трогать. Высоко в небе парил коршун, понемногу опускаясь и уменьшая круги.

Подскакав к убитому, соскочив с лошади, Нур-Мамед одним взмахом шашки отделил голову, схватил ее за жидкую бороденку, кинул в «куржим» (переметная сума) и помчался назад.

Влетев во двор, бросив взмыленного коня, он вошел в середину сразу примолкнувшей толпы и со словами:

- На-те вам, дураки! – выкинул голову на земляной пол террасы.

Голова, глухо стукнув, откатилась и лежала лицом кверху, с широко открытыми глазами. Толпа шарахнулась в сторону.

Нур-Мамед, обессилев от потери крови, что, не унимаясь, сочилась из раны, зашатался и без стона рухнул рядом с своим кровавым трофеем…

………………………………………………………………………………

Начальство, узнав о подвиге джигита, хоть и разнесло за варварский поступок, но все-таки выхлопотало ему медаль.

Через два месяца Нур-Мамед праздновал свадьбу, на которой почетным гостем был его «бояр».

Три дня все Мегенли и соседние аулы ели плов, слушали дудукчи (музыканты) и любовались скачками, на которые съехались наездники со всего Атека.

Долго еще потом помнили торжество, которым Эваз-бай отпраздновал свадьбу своей дочери.

М. Дандевиль