Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Путешествие Свен Гедина по Тибету.

Description

Нива, 1902, №10, с. 190,192

язык: русский

жанр: письмо

Categories

Антилопа Арка-таз Башмак Бомбей Бурят Верблюд Военное дело Волк Генерал Географические названия Гусь Еда и напитки Жилище и утварь Казак Калха Караван Караул Кашгар Климат Конфессиональные группы Костер Кочевник Кулан Кум-Кэлль (оз.) Куропатка Куропаткин Куэнь-Лунь Ладакс Ламы Лег Лоб-нор Лоп Лошадь Лхасса Медведь Мул Мусульманин Мясо Нактсанг-тсо (оз.) Наместник Наука Овца Одежда Осел Офицер Охота Охотник Оценка Палатка Панцгонц (оз.) Пастбище Переводчик Пика Письмо Погонщик Политика Профессиональные группы Путешественник Разбойник Ружье Свен Гедин Связи Собака Телеграмма Тибет Тибетец Тибетский Транспорт Тсон-цомбо (оз.) Убор Утка Фауна Флора Центральная Азия Чаргу-тсо (оз.) Чархлык (р.) Экспедиция Этнические и племенные группы Язык Як

Editor

AM, MB

Labels

Оценка
Оценка

Text

Знаменитый шведский путешественник Свен Гедин прислал королю Швеции и Норвегии Оскару, иждивением которого снаряжена экспедиция в центральную Азию, следующее письмо:

Лег, Ладак, 29-го декабря 1901 г.

Ваше Величество!

Наконец-то я в Леге после всех тибетских треволнений и спешу сообщить вашему величеству некоторые важнейшие факты из этого трудного и исполненного приключений, но зато крайне плодотворного путешествия.

17-го мая я выехал из Чархлыка в сопровождении только двух казаков, одного ламы и нескольких мусульман, перешел северные отроги тибетского плоскогория, направляясь по совершенно до сих пор неизвестному пути, т.е. по глубокому ущелью реки Чархлык, и лишь у большого озера Кум-Кэлль я встретился с своим караваном. Этот караван, самый большой из всех, какие я когда-либо имел, состоял из 39 верблюдов, 30 лошадей, 7 мулов, 70 ослов, стада овец и 7 собак. Из этих животных теперь еще живы: 9 верблюдов, лошадь, 6 мулов и 4 собаки – все другие мало-помалу околели, когда мы поднялись в горные области, где уже не было пастбищ.

Из людей при мне были, кроме моих четырех казаков и монгольского ламы из племени Калха, четырнадцать мусульман, большей частью из Лопа, и десять погонщиков ослов. Ослы должны были везти запасы маиса для верблюдов и лошадей, а по истощении запасов – вернуться в Чархлык. Однако, как я уже говорил, лишь очень немногие пережили этот переход.

Первая невзгода ждала нас при переходе через Арка-таз, главную цепь системы Куэньлунь. Здесь нас застигла губительная снежная буря; пять верблюдов пало в теснинах, а многие другие получили настолько тяжкие поранения и увечья, что уже но могли поправиться. В эту пору года (половина июня) верблюды были совсем без шерсти и потому очень чувствительны к зимней стуже, в которую мы так внезапно попали; не помогли даже надетые на них белые войлочные попоны.

К югу от Арка-таз расстилается неприветливое тибетское плоскогорье, перерезанное бесчисленными, идущими с запада на восток, горными цепями. Для каравана, направляющегося прямо на юг, это орографическое строение почвы крайне неудобно: приходится перебираться через каждую цепь по горным ущельям, более или менее убийственным для животных. Волнующаяся поверхность моря при сильном, но ровном ветре не может иметь более правильного рисунка, чем эти могучие изгибы горных цепей. Между ними идут продольные долины, которые мы также пересекали; только тут мы иногда находили скудную траву, низенькую, желтую и деревянистую. Но чаще середину такой долины занимает соляное озерко в абсолютно бесплодных, безжизненных берегах.

Зато нет недостатка в дичи. Казаки усердно охотились на яков, куланов, антилоп, гусей, уток и куропаток. Удалось застрелить также несколько волков и медведей. Благодаря удачной охоте, мы в изобилии имели мясо даже после того, как стада овец были съедены.

Тем временем состояние здоровья верблюдов все более и более ухудшалось; когда число безнадежно больных достигло двенадцати, я решил, что каравану нужно разделиться. Я отделил этих 12 верблюдов и 10 лошадей и оставил их, в заведование одного казака и четырех мусульман, в хвосте каравана, чтобы они медленно шли по нашим следам. С остальным караваном я пошел скорее, пока мы не добрались до северного района тибетских охотников на яков. В одном месте, где имелись довольно обильные пастбища, мы расположили свое становище; здесь караван должен был ждать моего возвращения из Лхассы: поездка туда, по моему расчету, должна была занять две недели.

Переодетый бурятом и в сопровождении только одного бурятского казака и ламы, я двинулся в путь 27-го июля, взяв из каравана несколько лучших лошадей и мулов. Наш багаж, сведенный до минимума, состоял из нескольких хорошо припрятанных инструментов и немногих предметов монгольского обихода.

Уже на вторую ночь на нас напала шайка разбойников, причем мы потеряли двух лучших лошадей. После того мы уже установили строгий ночной караул. Каждый из нас должен был бодрствовать ночью по три часа – долгие трудные часы для того, кто не привык стеречь лошадей и мулов в глубоком мраке и под проливным дождем. Было дождливое время года, и дождь непрерывно лил день и ночь; чем дальше мы подвигались к югу, тем становилось хуже. Грунт совсем размяк и сделался непроходимым; зачастую мы чуть не тонули в жидкой грязи. Наконец, мы добрались-таки до населенных мест, где у входа в долину виднелись черные палатки кочевников, а пастбища, вследствие меньшей абсолютной высоты, были лучше; здесь мы расспросили о кратчайшем пути в Лхассу (Лама бегло говорит по-тибетски и уже был в Лхассе).

После девяти долгих дневных переходов мы раз вечером были задержаны тремя начальниками местного племени, которые, явившись в нашу палатку, категорически объявили, что мы их пленники и не смеем сделать отсюда ни шага – попытка к бегству будет стоить нам жизни. Прежде всего мы должны были дождаться прибытия «бомбо», или наместника провинции Нактью, который был уведомлен о нашем приближении. …Из Лхассы (пять небольших дневных переходов) пришел приказ не брать с нас никакой платы и относиться к нам как можно внимательнее.

37 вооруженных с ног до головы стражников стерегли нас день и ночь; по ночам их дымные костры окружали нашу палатку, мерцая сквозь пелену тумана. Мы не без тревоги заметили, что уже на второй день отовсюду собрались 53 конных солдата, с длинными черными ружьями, и густо сплоченной толпой направились в ту сторону, откуда мы приехали. Я боялся, что они затевают нападение на наше становище, потому что для умерщвления нас трех, вероятно, не понадобилось бы стольких людей.

Прошло пять дней ожидания, и наконец приехал «камбо-бомбо» из Нактью. Через своего монгольского переводчика он тотчас же пригласил нас в свою палатку; но я велел ему передать, что я знать его не хочу, и что, если он желает меня видеть, пусть придет ко мне. Следствием этого было то, что он вскоре действительно явился в нашу палатку, окруженный блестящим штабом из 67 офицеров и солдат. Все были одеты по праздничному; сам он – в желтом шелковом одеянии, красном головном уборе и зеленых бархатных башмаках, ехал на сером муле. Он коротко и ясно сказал мне, что я англичанин и должен немедленно ехать обратно; он получил из Лхассы приказ наблюсти за тем, чтобы я ни на один дюйм не подвинулся ближе к этому городу. О движении большого каравана с севера он уже давно был уведомлен охотниками на яков, которые нас видели. Этим объясняется, почему северная граница Нактью так строго охранялась.

Он подарил нам лошадей, овец, провианта, и мы выступили в обратный поход под эскортом 3 офицеров и 22 кавалеристов, довольные тем, что наше приключение не стоило нам жизни.

Нашу главную квартиру, куда мы прибыли 20 августа, мы нашли в полном порядке. После того, как верблюды отдохнули, мы двинулись к SSW, с твердой решимостью идти вперед в этом направлении как можно дальше, т.е. до тех пор, пока тибетцы нас снова не остановят.

Это случилось к востоку от озера Нактсанг-тсо, где нас встретило целое посольство, численностью в 300 человек, с ружьями, мечами и пиками. Я спросил, что они сделают, если мы, несмотря на запрещение, будем продолжать путь к югу.

– Конечно, мы будем стрелять,– ответили они.

Тогда я предложил им действительно устроить между нами маленькую войну, но заметил, что каждый из нас может застрелить 36 тибетцев, прежде чем они успеют зарядить свои неуклюжие ружья. На это предводители отряда ответили, что, по их мнению, для обеих сторон самое лучшее придти к взаимному соглашению без кровопролития. Они были так вежливы и симпатичны, что мы очень скоро завязали с ними наилучшие отношения. Итак, мы снова повернули назад, а они сопровождали нас в течение нескольких недель.

Лично я сделал еще, в обществе одного человека, долгие и крайне опасные экскурсии в моем складном прорезиненном челноке по озерам Нактсанг-тсо и Чаргу-тсо. В все время пути мы имели эскорт. У озера Чаргу-тсо численность тибетцев возросла до 500 человек в 30 палатках; когда же они увидели, что мы серьезно намереваемся продолжать путь в западном направлении, число их начало убывать и свелось к 100 человекам, потом к 50, и наконец осталось еще меньше. Вьючные животные ежедневно падали; в конце концов мы уже не могли подвигаться дальше своими средствами. Пришлось нанять 30 яков и разгрузить наших верблюдов.

У озер Тсон-цомбо и Панцгонц мы сделали много крайне интересных открытий, измерений глубины лотом, наблюдений над температурой. Уже на границе Ладакса нас встретил высланный нам на подмогу, по приказу вице-короля, караван с лошадьми, яками и провиантом; таким образом, наши невзгоды кончились. В Тибете мы имели минимальные температуры в –28° и 29° С; к западу от Панцгонца было теплее. Чтобы послать телеграмму домой еще перед Рождеством, я покинул караван у Панцгонца и поспешил с двумя казаками в Лег, куда прибыл 20-го. Караван пришел туда лишь в сочельник.

Я с большой охотой поехал бы домой прямым путем через Бомбей; но я должен ехать на Кашгар, чтобы вернуть русским властям моих казаков здравыми и невредимыми. Я написал отсюда подробное письмо генералу Куропаткину и по чистой совести аттестовал в нем моих четырех казаков с самой лучшей стороны, как только можно аттестовать верных, честных, добрых и храбрых людей. Одного из них, Лиркина, я послал отсюда курьером к генеральному консулу Петровскому, и он взял с собой девять мусульман, которые мне теперь более не нужны.

По моему счету, в конце апреля я буду в Кашгаре, а в начале июня – дома; около этого времени исполнится три года, как я в отсутствии.

В научно географическом отношении это путешествие в 300 шведских миль по Тибету было чрезвычайно успешно. Это – крупнейшая экспедиция, когда-либо проникавшая в глубь Тибета,– и по значительности пройденного расстояния и по продолжительности потраченного времени.

В совокупности богаче и результаты по сравнению с прежними экспедициями. Сделаны богатые коллекции штуфов, растений, скелетов как высших, так водяных животных. Определена широта и долгота 35 пунктов; карта состоит из 360 больших листов; начерчены объяснительные профили, приложены рисунки. За все путешествие набралось материала для карты – 1076 листов; заметок – 3690 страниц, астрономических записей – 600 страниц, метеорологического журнала – 400 страниц, фотографий – несколько тысяч.

Далее идут коллекции, из которых несомненно самые интересные – археологические находки из древних, засыпанных песками городов Лоб-нора. Один только географический научный материал наполнит три толстых тома. Что касается карты, то она, пожалуй, величайшая из всех когда-либо начерченных: она имеет 270 метров = 900 футов длины, т.е. приблизительно равна высоте Эйфелевой башни.

В общем мы прошли около 1000 шведских миль; следовательно, масштаб составит 1:37.000. Из этих 1000 миль на 900 впервые ступала нога европейца. Материал для карты может быть издан только в исполинском атласе. В научном отношении это путешествие почти в три раза богаче моего прежнего, которое, однако, было продолжительнее; его можно считать и хорошей школой.

С глубочайшей признательностью

Вашего Величества покорный слуга

Свен Гедин.