Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Туркестанские фанатики

Description

Туркестанские фанатики.

Из путевых заметок французского туриста.

Вокруг света. 1902. № 50, с. 787-788.

Язык: русский

Автор: И. А.

Этнографический очерк.

Иллюстрации:

Рис. 1. Туркестанские фанатики. – Заложив за спину руки, он начал что-то рассказывать.

Categories

Арбуз Базар Банк Баранина Виноград Восточные слова Географические названия Гимназия Город и архитектура Груша Дворец Еда и напитки Ермолка Жилище и утварь Земледелие и ирригация Землетрясение Зикр Конфессиональные группы Костюм Кумыс Мельница Мечеть Мусульманин Одежда Оценка Певец Плантация Плов Профессиональные группы Религия Ремесло и промышленность Рис Русские слова Сарт Сласть Стихийные бедствия Суфизм Ташкент Туркестан Узбек Фанатик Флора Церковь Циновка Чай Школа Этнические и племенные группы Яблоко

Editor

OJ, МВ

Labels

Зикр

Text

Из всех городов, расположенных в русских азиатских владениях, самый интересный, бесспорно, Ташкент. Этот город, по справедливости считающийся столицей Туркестана, имеет свыше 150.000 жителей и состоит из двух частей, резко отличающихся одна от другой: новой, населенной русскими, и старой, обитаемой исключительно туземцами. Русская часть города разбросана на обширном пространстве; она не так густо населена, как туземная, и имеет длинные и широкие улицы, усаженные с обеих сторон прекрасными деревьями и украшенные красивыми общественными зданиями. Здесь есть несколько церквей, гимназий, банков, губернаторский дворец и т. п.; много обширных площадей, утопающих в зелени и цветах; всюду обилие воды. Вообще ташкентская растительность с ее цветами и плодами – яблоками, грушами и виноградом – напоминает отчасти Южную Францию. Большинство домов в один этаж и редко в два. Такая особенность построек обусловливается землетрясениями, часто бывающими в этой местности, вследствие чего жители находятся в вечном страхе катастрофы.

Туземная часть Ташкента представляет полную противоположность русской. В ней нет ни прямых улиц, ни широких площадей; вся она состоит из невообразимой путаницы переулков, тупиков, переходов и тропинок, в которых без опытного проводника можно прямо заблудиться. Там тесною кучкою примыкают один к другому масса низеньких домиков с целою плантацией арбузов на плоских кровлях; здесь, между полуразрушенными стенами из высушенных на солнце кирпичей змеится множество извилин переулок, вдруг пропадающий в каком-нибудь овраге или упирающийся в речку, окаймленную первобытными ветряными мельницами; далее, красуется старинная мечеть невозможной архитектуры, наполненная коленопреклоненными молящимися. Вот тесный, поражающий пестротою базар, где сарты, узбеки и многие другие представители азиатских племен назойливо предлагают вам всевозможные восточные товары. Тут же несколько тесных кофеен, в которых туземцы, сидя с поджатыми ногами на циновках, пьют чай или кумыс и едят свой любимый пилав из баранины с рисом. Костюмы самых ярких цветов – зеленого, красного, желтого и голубого – перемешиваются в один грандиозный букет, пропитанный пряными ароматами, несущимися из отдела благовоний. Этот живой букет, беспрерывно движущийся и гудящий, как пчелиный рой под ясным солнечным небом, представляет взорам восхищенного путешественника интересную картину восточной жизни. Базарная сутолока начинается с раннего утра и затихает только перед вечерней молитвою, когда заходит солнце. В это время шумная уличная жизнь замирает вдруг, точно по волшебству. В наступивших сумерках лишь изредка можно встретить на недавно еще шумных улицах запоздавшего прохожего, спешащего домой, или верблюда, тяжело нагруженного хлопком, рисом или чаем. Ночью же вся туземная часть Ташкента делается совершенно пустынною и безмолвною.

В Ташкенте мне удалось познакомиться с одним учителем русской народной школы, очень развитым и обязательным человеком. Как-то раз он предложил показать мне сборище мусульманских фанатиков-радельщиков. Разумеется, я обрадовался случаю увидать собственными глазами то, что обыкновенно тщательно скрывается от посторонних, и мы однажды ночью отправились.

Учитель был хорошо знаком с двумя мусульманами-сартами, которые взялись быть нашими проводниками. Запасшись фонарями, мы долго пробирались по совершенно темным переулкам, до невозможности узким и извилистым, по которым идти в ряд только и можно было втроем. Наконец, мы вышли на небольшую поляну, где стоял одинокий домик мрачной наружности, откуда доносились какие-то унылые звуки.

Мы вошли в этот дом и сразу попали в низкое обширное помещение, слабо освещенное заплывшей сальной свечой. Горевшей в одном из углов комнаты. В первую минуту я ровно ничего не мог различить в этой темноте. Учитель взял меня за руку и провел к месту, очевидно, заранее приготовленному для нас.

Как только мы уселись, к нам подошел старый сарт и, в виде приветствия, поочередно протянул каждому из нас руки, которыми потом зачем-то провел себе по бороде и по лицу. После этого нам подставили низенький столик со сластями и плодами.

Понемногу глаза мои начали разбираться в окружающем нас полумраке, и я заметил, что вдоль всех стен молча сидело на корточках несколько десятков туземцев, исключительно мужчин.

Посередине помещения сидел на корточках почтенный старик в черной бархатной ермолке на голове, с длинной седой бородою и лицом патриарха. Учитель объяснил мне, что это певец, который должен был петь во время предстоявшей церемонии, называемой на местном языке зикром. Около старика помещался крепкий мужчина, лет тридцати пяти, с большими огненными глазами на бледном лице и черной как смоль бородою. Последний вдруг встал, вышел на середину помещения и, переступая с ноги на ногу, тихо затянул что-то очень монотонное. Постепенно голос его начал крепнуть, пока, наконец, не зазвучал как труба. Это было собственно не пение, а какая-то своеобразная декламация на распев. Временами из груди декламатора вырывались стоны и резкие крики отчаяния. Мой чичероне пояснил мне, что декламатор рассказывал жизнь какого-то султана, исполненную таких бедствий и страданий, какие всегда описывались в старинных мелодрамах. По временам певец-рассказчик, сложив за спиною руки, переступая с ноги на ногу и раскачиваясь всем корпусом, с очевидным усилием вытягивал из себя долгую зловещую, мучительно жалобную ноту. При этом на его выразительном и красивом лице так натурально изображались скорбь, мука и отчаяние, что у меня буквально застывала кровь в жилах. Когда он на минуту замолчал, чтобы перевести дух, среди мертвой, давящей тишины, вдруг раздался пронзительный вопль и как раз около меня. Я в испуге оглянулся и увидел сидящего рядом со мной пожилого сарта, скорчившегося в судорогах и продолжавшего испускать громкие вопли. Вслед затем со всех сторон раздались такие же вопли, стоны и рыдания.

Я тоже не выдержал и готов был зарыдать. Учитель заметил мое состояние и поспешил вывести меня на воздух, где я вскоре пришел в себя. Передохнув, мы снова вернулись в дом.

Я заметил, что все присутствующие совали певцу в руку деньги. Значит, и здесь главной целью было добывание средств к существованию. Собрав дань со своих слушателей, чернобородый артист уселся опять на свое место. На смену ему поднялся сидевший рядом с ним старик в ермолке. Заложив тоже за спину руки и раскачиваясь из стороны в сторону, он мягким, точно усталым, но таким же унылым голосом начал на распев что-то рассказывать. Сначала он трогал меня простотою дикции, но постепенно и его голос стал возвышаться и вскоре поднялся до неприятных нот, режущих слух. Временами голос рассказчика обрывался и переходил в протяжный крик горести, положительно раздиравший дуду. Слушатели отвечали плачем, рыданиями и пронзительными воплями. Старик стал делаться страшен: он побледнел и задрожал, глаза его как-то неестественно расширились и из них полились крупные слезы, градом скатывавшиеся по его длинной бороде. Он весь казался олицетворением страдания душевного и телесного.

Присутствовавшие один за другим начали подходить к старику и также совать ему в руку мелкие деньги, которые он принимал как бы машинально, не прерывая своей декламации, не изменяя плачевного голоса и игры лица.

Когда старик кончил и уселся на прежнее место, одни из присутствовавших, обхватив друг друга за шею, начали раскачиваться взад и вперед, стукаясь по временам лбами.

Это движение сопровождалось стонами и скорбными криками; другие принялись скакать и кружиться на одном месте. Все эти упражнения продолжались до тех пор, пока самоистязатели, совершенно обессиленные, не попадали в полном изнеможении на пол, где тотчас же начали корчиться в страшных судорогах.

Зрелище было хотя и любопытное, но крайне тяжелое, и я очень обрадовался, когда, наконец, в зал явилось несколько человек с большими подносами, наполненными рисом, бараниной, фруктами и различными сластями. Пришедшие понемногу в себя радельщики с жадностью набросились на это угощение. И не мудрено: они с самого утра ничего не ели и вдобавок были утомлены самоистязанием.

Пользуясь тем, что о нашем присутствии, по-видимому, забыли, мы с учителем незаметно удалились. Когда мы вышли из дома, начинало уже светать. Утренний ветерок поднимал под нашими ногами целые тучи зловонной пыли, пока мы пробирались по лабиринту узких улиц и переулков старого Ташкента. Только в русской части города я вздохнул свободнее. Здесь я расстался со своим любезным чичероне, и мы отправились по домам.

И. А.