Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Из воспоминаний Туркестанского солдата. III – VII.

Description

Из воспоминаний Туркестанского солдата. III – VII.

Вокруг света. 1904. № 16, с. 265-268.

Язык: русский

Путевые заметки

Автор: А. Андреев.

Categories

Айва Ак-паши Аличур (р.) Арбуз Афганец Баран Береза Бивуак Боб Винтовка Вишня Военное дело Восточные слова Галеев Географические названия Город и архитектура Горох Груша Гусь Дыня Еда и напитки Женщины Жилище и утварь Земледелие и ирригация Землянка Казак Казарма Кара-су (р.) Кишлак Клевер Климат Кой-Тезек (перевал) Костер Костюм Кочевник Крепостец Ледник Лепешка Маргилан Молоко Мост Мургаб Мясо Наузон Начальник Одежда Орешник Охота Ош Памир Панталон Персик Полушубок Профессиональные группы Пшеница Ривак Рубаха Рыба Самооценка Сардым (кишлак) Сарт Седло Скотоводство Скребница Снег Солдат Соса-Куль (оз.) Табак Табун Таджик Теплушка Тополь Торба Торговля Транспорт Тут Тутовник Укрепление Хорог Урюк Фауна Флигелька Флора Хлебопек Хорог-Дарья (р.) Чай Чайник Черешни Шугнан Этнические и племенные группы Яблоня Язык Ячмень

Editor

OJ, МВ

Labels

Самооценка
Язык
Люди (Этнографическое описание)
Женщины
Еда и напитки
Земледелие и ирригация
Скотоводство
Самооценка

Text

III

Мургаб был в полном разливе и бешено катил свои пенистые мутные волны; ширина его равнялась одной с четвертью версте, и вода доходила лошадям до потников. Переправляясь, все казалось, что тебя сносит в другую сторону.

Переправились. Дорога, извиваясь узкою полосой между тесными и мрачными ущельями, поднималась в гору; проходя, мы видели на некоторых стенках утесов надписи казаков прежних отрядов – этих невольных пионеров цивилизации, пожелавших запечатлеть на молчаливых великанах свое пребывание между ними.

Первый ночлег мы сделали на реке Кара-су, в 30 верстах от поста Памирского.

Около четырех часов мы прибыли на станок и расположились бивуаком в тесном ущелье, по которому протекала упомянутая речка, около высокой, расколовшейся надвое, скалы. Громадные серые горы со всех сторон были нашими соседями. Ложбина была покрыта густой невысокой травой.

По исследовании в речонке оказалась рыба, и мы придумали рыбачить довольно своеобразным способом: несколько человек закинули в воду простыню в виде сетки, а другие пугали рыбу, гоняя лошадей по речке. В каких-нибудь полчаса наловили достаточно на уху для всего нашего небольшого отрядика. К этому времени возвратились посланные за бараном казаки. Попивши чаю, который вскипятили на разведенных тут же кострах, принялись готовить обед. После обеда расседлали лошадей и пустили их пастись.

К вечеру потянул с гор довольно свежий ветерок и, несмотря на июль месяц, стало довольно холодно, а потому, кроме теплушек и армячков, пришлось напяливать еще и полушубки.

Взошла луна и осветила окрестные вершины гор, отчего они приняли самые фантастические очертания. Стали стлаться спать в маленьких походных палатках, вмещающих по 8 человек. Утомленные люди скоро успокоились и погрузились в глубокий сон.

Тихо и безмятежно проходит ночь над сонным бивуаком, подкрепляя силы людей и животных для нового трудного перехода. А кругом нас бесконечные гряды и цепи гор и одиночные великаны дремлют в безмолвном сознании своего величия. И в душу невольно закрадывается сознание человеческого ничтожества в сравнении с величественной природой и ощущается здесь с особенной силой. Величие ее еще таинственнее от изредка ветром доносимого сюда всплеска воды или однообразного шума где-нибудь пробирающегося по дну ущелья горного потока.

Утренник заставил многих подняться довольно рано, и чтобы поскорее согреться, принялись разводить костры и греть воду для чая.

Пригнанные лошади также прозябли за ночь и усердно жевали ячмень, помахивая навешенными торбами.

Нет ничего хуже, как на морозе чистить лошадь: скребница выпадает из коченеющих пальцев, лошадь не стоит смирно, - просто беда!

Покончивши с чисткой, оседлали лошадей и двинулись в дальнейший путь до следующей стоянки.

На следующий день заночевали в долине Аличура. Местность, на которой мы разбили станок, обещала очень мало утешительного. Неприветливая, пустынная картина расстилалась перед нами: вверху со всех сторон горы, а внизу по долине росла редкая, чахлая трава. Расставленные палатки срывало беспрерывно дувшим холодным ветром. Жалко было и лошадей: корм был крайне плохой, а тут еще ночной холод заставляет их бегать, чтобы согреться. Горе дневальным с табуном: только и знай гоняйся за лошадьми, а чуть вздремнул – убегут, а там и «Митькой звали»!

Затем дорога наша лежала через невысокие кряжи гор на озеро Соса-Куль, отстоящее от последней стоянки верстах в 40. Расстояние это прошли довольно скоро и, наконец, увидели озеро, с отражающимся в нем голубым небом. Пики лежащих с правой стороны гор были покрыты снегом.

Озеро имело около версты в длину и ½ версты в ширину, вода горько-соленая, масса гусей плавала на нем.

Расположившись станом на берегу озера и разобравшись со скарбом, некоторые казаки, в том числе и я, взявши карабины, отправились на охоту. Было убито несколько гусей, но попользоваться ими не удалось, потому что собаки с нами не было, а течением почему-то относило их на середину озера.

Дальнейший путь наш шел на перевал Кой-Тезек, имеющий 14 т. футов высоты, с лежащим на нем круглый год снегом и ледниками. Перевал не представлял собою особенно трудного перехода, потому что подъем и спуск были довольно отлогие, но чувствовалась разреженность воздуха и, несмотря на шубы, было холодно.

Перед первым таджикским кишлаком, Сардымом, начался опять крутой подъем. Дорога узкою извилистою тропинкой, пропадая в облаках, казалось, вела в небо. Воздух опять становился редок, и опять было трудно дышать, кровь поминутно приливала в голову лошади хрипя, с трудом лепились по тропинке, седла сползали на хвост, а всадники едва сидели, держась за гривы лошадей. Но, несмотря на страшную опасность, отрадно чувствовалось на душе и было весело думать, что забрался так высоко над земными равнинами.

Добравшись до перевала, мы спешились для отдыха и, усевшись на скалу, над крутым обрывом, стали любоваться открывшейся перед нашими глазами панорамой: горные потоки бешено катили свои воды и могучими каскадами падали со страшной высоты в бездну, солнце ослепительно ярко озаряло верхушки гор, покрытые девственным снегом, а внизу направо и налево чернели мрачные и таинственные пропасти; орлы, подымаясь из неведомых гнезд парили в облаках, выглядывая добычу. Долго бы сидел я, очарованный этою волшебною картиной, если бы не напомнили, что время в путь.

Спуск был менее крут, но зато приходилось идти по узенькому карнизу и беда, если оступится лошадь: полетишь вниз и костей не соберешь.

По спуске с перевала и по мере приближения к упомянутому кишлаку Сардыму климат и флора стали изменяться: повеяло теплом, и грудь приятно вдыхала мягкий горный воздух; вместо неприветливых скал, утесов да голых площадок, на пути стали попадаться луга, пашни, деревья тутовника, урюка и яблонь, а у подножья гор – боярышник, горный ивняк, орешник и кусты барбариса дружно перемешивались между собою, радуя утомленный однообразием взор путника.

В Сардыме была дневка. После долгого странствования мы с удовольствием выкупались в чистой довольно прохладной воде протекающей тут же речонки.

Отдохнувши и сделав все необходимое, свободные чины отряда отправились в кишлак поглазеть на невиданных дотоле таджиков, о которых так много говорилось, благодаря тем притеснениям и обидам, которые им приходилось долго терпеть от своих соседей, афганцев.

Расхаживая по кишлаку, нам вздумалось добыть молока к ужину. И с попавшимся нам таджиком начали объясняться на всевозможных языках: кто по-русски, кто по-киргизски и по-сартовски, а кто на всех вместе, но на все получали один ответ «наузон», т.е. не понимаю. Тогда один из нас придумал объясняться с ним знаками: приложил два пальца к голове в виде рогов, затем показал, как доят коров, и – о чудо! – это ему было понятно. Через несколько минут он притащил нам большую кринку молока. Дав ему несколько копеек и поблагодаривши, кто как мог, вернулись на стоянку.

После Сардыма мы двинулись на Ривак, а затем уже и на Хорогский пост.

Пройдя несколько верст от Ривака, пришлось опять пробираться по карнизу, то спускаясь, то опять лепясь в высоту. Очень труден подъем по карнизу, а еще труднее спуск; лошади просто сползли на задних ногах.

На этом переходе нам предстояло перейти несколько мостов, которые казаки называли качелями. Мосты в Шугнане имеют тип кавказских: с одного края пропасти на другой, над пучиною пенящегося горного потока, переброшены две балки, на них положена настилка из ветвей и земли, - вот вам и мост. Переправлялись мы так: сначала пускает казак лошадь, а сам идет за ней в отдалении; мост качается, и непривычному человеку кажется, что вот-вот он полетит в бездну.

Не доходя верст 3-х до цели нашего путешествия – поста Хорогского, мы были встречены казаками прежнего отряда и бухарскими властями; последние были богато одеты и на отличных лошадях.

После обычных приветствий мы вступили в крепость.

IV

Укрепление Хорог расположено на правом берегу реки Хорог-Дарьи, в горной местности бывшего Шугнанского ханства, имеющей абсолютную высоту 6 т. ф. И окруженную со всех сторон горами.

Крепостца состоит из пяти зданий: казармы, построенной на манер землянки из глины и самана, но с окнами и дверями по-русски, могущей вместить до 80 человек, конюшни, цейхгауза, хлебопекарни и флигелька из двух комнат и кухни. Одну комнату занимает начальник поста, а другая служит околотком и помещением для начальствующих нижних чинов. Спустившись с пригорка шагов на 30-ть, на самом берегу Хорог-Дарьи выстроена баня. К казарме прилегает небольшая башня, высотою сажени в две, на которой гордо развевается национальный флаг.

V

Климат Шугнана можно отнести к умеренному: лето не особенно жаркое, благодаря возвышенному положению, очень похоже на лето средней полосы России. Зима продолжается месяца три и холод свыше 25 º R. не наблюдался.

Растительность в Шугнане довольно разнообразная: есть яблони, груши, вишни, черешни, тут, урюк, персики, айва, а в горах – орешник, тополь, береза. Тал и др. Из злаков отлично родится пшеница, ячмень, горох, бобы. А в некоторых местах разводят клевер и табак; арбузы и дыни невкусны.

VI

Жители, населяющие Шугнанскую долину – таджики – выходцы из Персии. Народ рослый, стройный и гибкий, с развитою мускулатурой, почти все брюнеты, с приятными чертами лица; волосы бреют, оставляя пучки на висках. Летний костюм состоит из белой матовой рубахи, таких же панталон. Зимою носят короткие полушубки из шкур местных баранов.

Женщины имеют нежные черты и смуглый цвет лица, вообще они очень красивы, несмотря на крайнюю бедность и первобытность костюма. Отличаются от других магометанок тем, что не закрывают лица.

Питаются они главным образом так же, как и сарты, пшеничными лепешками да засушенным тестом, приготовленным из ягод тутовника и пшеничной муки, а летом – фруктами. Мясная пища употребляется очень редко и то у более зажиточных.

Кишлаки их велики и разбросаны по долинам речек. Каждый кишлак окружают сады или возделанные поля. Дома отличаются опрятностью внутри.

Народ таджики довольно трудолюбивый, но развитию их благосостояния мешали афганцы, у которых они, до прихода русских, долгое время состояли данниками.

Главное занятие их – земледелие. Они стараются пользоваться каждой удобной для посева хлебных растений площадкою, но, несмотря на хорошие урожаи, в виду малого количества площадок, хлеба у жителей хватает почти что для себя и только в малом количестве променивается киргизам на шкуры баранов, лошадей и проч.

Скотоводство развито слабо, в виду чего лошади крайне дороги. Бараны представляют самую мелкую породу, весом фунтов на 25. Рогатый скот также мал и употребляется почти только для полевых работ. Мясо его не вкусно и не питательно: содержит мало жира и белковины.

Страна ничего не производит для вывоза.

VII

Заканчивая настоящий очерк, на память приходит полуторогодовая, серенькая, до тоски однообразная, но полная глубокого политического смысла жизнь горсточки русских солдат, состоящей из 18 человек, о которой я с навязчивостью «Демьяна», хочу познакомить моего благосклонного читателя, воспроизведя картинку одного дня из странички этой жизни.

Рассвело… На дворе морозное, ясное утро январского дня. Затормошились на посту, точно пчелы в улье, проснувшиеся казачки. Постовая жизнь начинается обычным кипячением воды в больших медных чайниках и чаепитием.

«На уборку!» – послышалась команда.

Ежась от утреннего холодка, потянулись казаки из помещения в конюшню и стали выводить каждый своего маштака(1). Напоив лошадей из Хорог-Дарьи прозрачною, как хрусталь, водою, повели на коновязь. Пошла чистка, только и слышится мерное шорканье щеток да окрики казаков разносятся по морозному воздуху:

- Ну, черт чубатый, стой смирно! – окрикивает казак Галеев своего маштака.

- Оська, дьявол. Держи, что ли, своего Ваську, а то он кусает маштака и не дает мне чистить! – кричит казак на Оську Боженова, постового хлебопека. – Вишь откормил его черта хлебом, - пузо-то лопнуть хочет.

Согревшись, казаки повеселели: послышались шутки и перебранка станичников между собою. Казаки-хохлы затянули характерное: «Хоп, цоп, гей при дорози». Уборка кончилась. У кого оставался вчерашний ячмень, те навесили на своих лошадей торбы.

Постовой кашевар, казак Максимка, отправился к своему котлу, у которого старались, с черными, как смоль головами и глазами, таджички, подкладывая топливо и зная, что труд их не пропадает даром.

Мало-по-малу к кашевару Максимке собралось все общество курящих казаков, чтобы добыть огонька, потому что спичками сильно дорожили. Задымилмсь цыгарки и козьи ножки. Пошли разговоры про Маргелан, Ош и про станичное житье. А Максимка-кашевар, от нечего делать, перебранивался со своим закадычным другом хлебопеком Боженовым.

- На проездку! – раздался зычный голос молодца-вахмистра.

Казаки быстро выстроились и потянулись гуськом по тропинке. Выбравшись на полянку, вахмистр гикнул, и вся команда беспорядочною массой ринулась в карьер, обгоняя один другого. Сытые кони летели как птицы. Версты две продолжалась бешеная скачка до одиноко стоящей скалы – конечного места проездки. Дав немного отдохнуть лошадям, казаки, выстроившись по три в ряд, двинулись шагом обратно. Раздался бархатный баритон запевалы казака Пармена: «По дорожке пыль клубится». Песня, подхваченная остальными казаками, раздалась и разлилась могучею волной, далеко по морозному воздуху, теряясь в горах. Приехавши с проездки и поставив лошадей, казаки разбрелись по посту.

- На обед! – слышится призыв кашевара.

Схвативши кто котелок, кто миску, казаки, перегоняя друг друга, отправились за кушаньем. После обеда на посту все уснуло, за исключением одного дневального.

Стало вечереть, повысыпали казаки на воздух: кто в накинутом на плечи тулупе, кто в теплушке. Началась вечерняя чистка. Загнавши лошадей в конюшню и дав им корму, отправились в казарму и занялись каждый своим делом: один чеботарит, другой чинит белье, а некоторые плетут нагайки, мурлыкая песенку. Таким образом время убивалось до ужина.

Но, вот и обычная команда «пошел за ужином!»

Поужинав и напившись чаю, собрались казачки на песни и пляску. Некоторые лихо плясали, выделывая ногами такие выкрутасы, что любо – дорого. Пляска производилась под аккомпанемент песен, в роде: «Приходи кума за ледом, леду дам», на мотив «Камаринского».

«На молитву!» – раздалась команда.

Вахмистр сделал наряд в разъезд, а затем, после положенных молитв, разбрелись на покой.

На посту все спит, только два часовых с винтовками за плечами расхаживают за казармой и одиночные выстрелы их от времени до времени раздаются в ночной тишине, раскатываясь эхом по окрестным горам.

Спите спокойно, доблестные братья великой общины. Побоится враг кинуться на вас, зная отлично, что если он уничтожит эту горсточку воинов Ак-паши (Белого царя), то придет много других, и тогда не сдобровать ему.

А. Андреев.

(1) Маштаком зовут казаки мерина в отличие от жеребца.