Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Полтораста верст по восточной границе России и Китая

Description

Л.С.

статья "Полтораста верст по восточной границе России и Китая"

"Нива", 1871, №10, с.150-2

Categories

Ак-Тюбе Алтай Арык Аул Баранина Береза Букамбаевские горы Бухтарминская долина Военное дело Волк Восточные слова Географические названия Джай-дак (горы) Джуван-Кара (горы) Еда и напитки Жилище и утварь Зайсан (оз.) Земледелие и ирригация Зимовка Или (китайская провинция) Кабан Казак Киргиз Китаец Климат Ковер Кочевник Край, закурчумский Крепость Кровать, походная Кумыс Курчум (р.) Кус-Гунду (гора и ущелье) Лето Лошадь Марка-Куль (оз.) Медведка (деревня) Музыкант Мураж Надсмотрщик Отряд, сан-тасский Оценка Паук Переселенческие дела Пикет, березовский Плясун Политические и общественные организации Проводник Промышленник Профессиональные группы Птица Путешествие Пшеница Россия Русский Рыба Сан-Тас Сары-Шау (горы) Сереазы (степь) Серебро Скотоводство Снег Старшина Табун Тальник Тарантул Тарвогатай Торговля Транспорт Турсук Фауна Флора Фольклор Хлеб Чай Черный Иртыш (р.) Шалаш Этнические и племенные группы Юрта

Editor

АМ

Text

Полтораста верст по восточной границе России и Китая.

Л.С.

…Мое описание куска земли, лежащего близь Черного Иртыша, не разнообразно и не совсем полно, но во всяком случае это описание дополняет общую картину нашего обширного отечества.

Страна, обозреваемая мною, соприкасается с Дзунгарией, северо-западной частью китайской провинции Или, в которой находятся истоки Черного Иртыша. Эта страна вошла в состав Российского Государства очень недавно, именно: в шестидесятых годах, – вследствие чего граница наша отодвинулась на восток и пошла близь озера Марка-куля, чрез сопку Ак-Тюбе на Черном Иртыше и далее на юг до Тарвогатая. Предметом моего описания и будет служить граница обеих Империй на протяжении 150-ти верст.

Проехав по линии казачьих станиц, вытягивающихся по правому берегу Иртыша, мы с последнего (Березовского) пикета повернули на юг и стали подниматься на Алтайский хребет. Путь предстоял нам вьючный, но не смотря на крутизну подъемов, на тяжесть, которую везли лошади, наконец на неудобство тропинок, мы ехали все таки очень скоро и остановились только в полдень отдохнуть часа на два и переменить лошадей. Киргизы с обычным гостеприимством (кто верхом, кто пешком) встретили нас за несколько сажень от аула и пригласили в юрту. Мы сели на ковры по восточному. Белый войлок, знак зажиточности владетеля юрты, который служил наружным покровом жилья, был изукрашен внутри разноцветными кусочками кожи. На небольшом возвышении стоял довольно больших размеров турсук, обложенный серебром. Я не успел обменяться несколькими обычными фразами со старшиною, как нам подали кумыс.

Кумыс приготовляется из лошадиного молока, помещается в турсуке и после двухнедельного брожения киргизы начинают употреблять этот напиток. Достоинство его определяется крепостью – и чем лучше кумыс, тем он проявляет свои свойства резче; во первых, он утоляет жажду, голод и кроме того действует на организм подобно горячим напиткам но только в меньшей степени; впрочем, при частом употреблении кумыса он почти теряет последнее свойство.

За угощением кумысом последовало угощение бараниной; старшина, сидевший возле меня, раздавал по кусочку баранины всем, кто только был в юрте, а на этот раз явились все до единого члены аула. Поблагодарив за угощение радушного хозяина, мы сели на лошадей и отправились в дальнейший путь. К вечеру достигли горы Джай-дак и расположились отдохнуть в одном ауле. Не смотря на то, что я запасся довольно теплою одеждою и что со мною была походная кровать, ночь на Алтае провел я все таки не совсем спокойно. Я удивлялся крепкому сну моего конвоя – и утром казаки заметили мне, что спать на земле, завернувшись в теплую одежду, гораздо лучше, чем на кровати; я принял к сведению их замечание и на следующую ночь решился произвести опыт. Слова казаков оправдались, и с тех пор я часто спал на земле. На следующий день мы в полдень начали спускаться с Алтая. Снег все еще покрывал скаты хребта, но он уступал действию солнечных лучей – и вода, образовавшаяся от таяния снега, пробиралась под ним к подошве гор. Наконец, к вечеру нам удалось спуститься вниз. Глазам наши представился великолепнейший вид. В противоположность покрытому снегом Алтаю – мы увидели зеленеющую долину Курчума. Черноземную почву закрывала бархатистая трава. Курчум, от быстрого притока воды, отделил от себя несколько рукавов – и то закрывался богатою растительностию, то вырывался из нее и обтекал голые сопки, о скаты которых с шумом разбивались его волны. Проехав с версту, мы очутились окруженными тополем, березою и тальником. На нас повеяло совершенно особенной прохладой нежели тогда, когда мы переваливали Алтай. Но вот перед нами и река. Переправа чрез Курчум в июне хотя и спокойнее, но все таки не представляет таких удобств, какие мы привыкли встречать на переправах через наши реки. Наш проводник бросился вперед, за ним двинулись и мы, за нами вьюки… Курчумская долина представляет много выгодных условий для поселений. Со временем, когда по Иртышу вплоть до Зайсана растянутся русские поселения, Курчумская долина должна будет приобресть значение торгового пути с Китаем.

На четвертые сутки, по выезде с Березовского пикета, мы достигли Сан-Тасского отряда. Отряд этот состоит из сотни казаков, сменяющейся другою сотнею чрез два года; отряд зимует в деревне Медведке, а летом возвращается снова на урочище Сан-Тас. Это урочище не представляет ничего особенного, одному только взгляду с военной точки зрения оно удовлетворяет вполне.

…Я в половине июня направился далее на юг. Путь пролегал перевалами с одной возвышенности на другую. Хотя погода вполне благоприятствовала нашему путешествию, а пуски и подъемы не были круты, но движение совершалось весьма медленно. Киргизские лошади, не смотря на свою выносливость, уставали от трудного движения по каменистой местности. По сторонам мы начали замечать пашни, засеянные пшеницей и диким просо, получающие орошение посредством широких арыков. На каждом десятке верст нам попадались зимовки киргизов, но ни одной души не видели мы на пространстве от Сан-Таса до Черного Иртыша, потому что все киргизы со своими табунами лошадей укрываются летом в ущельях и на вершинах гор. К вечеру мы остановились вблизи одной пашни; надсмотрщики за пашней приняли нас за барантачей – и вооружась земледельческими орудиями, окружили свой шалаш и собирались защищаться. Когда мы подъехали ближе, они узнали в нас русских – и с побледневшими лицами, бросив свои орудия, приблизились к нам. Бедным киргизами, живущим здесь ради того чтобы иметь кусок хлеба, казаки доставили удовольствие. Перед раскинутым кошем плясали полуодетые работники. Пляска киргизов отличается своею живостию и довольно характеристична. Танцующий бьет в ладоши – и выделывая различные па, то приближается к музыканту, то отходит от него; потом останавливается, делает быстро тур на месте – и подпрыгивая еще смелее подходит к играющему. Казаки не замедлили угостить плясунов, чем только могли.

На другой день мы двинулись далее. Путь пролегал сначала по отвалам гор Букамбая. Мы то перерезывали множество рек и ручьев, закрытых нередко кустарными растениями, то оставляли в стороне пашни, то выезжали на возвышенности и любовались обширною степью Сереазы. Наконец горизонт наш сделался уже; мы очутились между крутыми скатами Букамбаевских гор. Растения постепенно исчезали, ручьев и ключей также не было видно, даже траву как бы придавили огромные камни. Мы ехали долго. Хотя казаки и запаслись водою, но она была скоро выпита и нас начала томить жажда; одна уверенность достигнуть ручья – поддерживала в нас силы, но и она была вскоре разбита. Ручей пересох. Что оставалось делать нам? До Черного Иртыша еще около сорока верст, ехать назад незачем – там безводное пространство. Мы решились ехать на восток по хорошей дороге, проложенной когда-то китайцами. Слева сплошною стеною сопровождали нас Букамбаевские горы; на право открылась обширная равнина с каменистою почвою, тянущаяся вплоть до Черного Иртыша. В ясные дни солнце ярко освещает эту кремнистую поверхность – и равнина с юга окаймляется миражем Зайсана и Черного Иртыша. Солнце выжгло последнюю былинку на этом пространстве. Протяжный вой волков, множество диких лошадей, сайги, кабаны и ползающие фаланги и каракурты (особенная порода тарантулов) показывают, что здесь еще не замерла жизнь. Да и рано еще лишаться жизни этой молодой стране! Кто знает, может-быть на этой дикой равнине разовьется русская промышленность и торговля; может-быть Черному Иртышу и предстоит в будущем служить путеводною нитью развития торговли между Россией и Китаем! Но жажда мешает ближе познакомиться с этой местностью; мы едем скоро на закрасневшиеся вдали сопки. Лошадям должно-быть приходится испытывать тоже самое, что испытывают седоки; они мчатся без всяких понуканий – и мы скоро достигли глиняных сопок, покрытых охрой. К нашим услугам явилась вода; в минуту все были на ногах, бросились утолять жажду, не разбирая того, что приходилось пить застоявшуюся воду, покрытую плесенью. Мы остановились на ночлег. Все спали в эту ночь крепким сном, как будто предвидя, что следующую ночь придется провести без сна. Наступило июльское утро. В 4 часа мы поскакали по гладкой равнине к Черному Иртышу. На пути не встретилось ни одного ключа, ни одного колодезя. Кругом расстилалась степь, вдали виднелись горы Джуван-Кара и больше ничего. Недоезжая верст восьми до Иртыша, воздух дал знать близость реки; появилась трава, явились наконец растения, послышалось и пение птиц. Через полчаса раскинут был кош – и мы расположились пить чай, но тучи пауков и комаров налетели на нас и не давали покоя. Лошади мучились все время, пока мы не двинулись в обратный путь; люди не могли сомкнуть глаз – и я решился оставить скорее Иртыш.

…Мне пришлось побывать на границе, прилегающей к озеру Марко-Кулю, которое находится в китайских владениях. Дорога к нему идет перевалами чрез горы Сары-Шау, замечательные в том отношении, что в Закурчумском крае это единственные горы покрытые строевым сосновым лесом; но нельзя впрочем приписать появление флоры доброкачественности почвы,– влияние на растительность оказывает скорее воздух, вбирающий в себя испарения реки Курчума. Мы ехали тихо, благодаря крутым спускам и подъемам. Лошади портили себе ноги об огромнейшие камни, лежащие на тропинке; а вьючным лошадям езда по карнизам, образовавшимся на крутейших скатах гор, грозила падением в расстилавшиеся внизу долины. Кое-как мы достигли границы. На острой сопке, командовавшей всеми другими, мы пили чай, любуясь Марко-Кулем и окрестностями. Длина озера около 20, а ширина до 32 верст. Русские промышленники каждую весну посещают это озеро и добывают много рыбы.

В половине июля мы переправились через Курчум. Путь пролегал ущельем. Верст за 50 виднелась конусообразная вершина Кус-гунду, вечно покрытая снегом. Киргизы выходили из юрт посмотреть на проезжающих; огромные табуны лошадей, стада овец и баранов попадались чуть не на каждой версте,– но мы оставляли все, спеша добраться до русского жилья. Нам понравилась степь, с ее простотою и привольем… Мы очутились между двумя громадными стенами, которые оставили место для ручья и для прохода вьюка. Ущелье Кусгунду – это длинный мрачный коридор, из стен которого бьют подземные ручьи, бросая с шумом свои воды в журчащий ручей. Картина великолепная, но мрачная. Мы выбираемся на свет, переваливаем гребень, прощаемся с степью – и постепенными спусками достигаем роскошной Бухтарминской долины.