Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Страшное мгновение. (Из походных записок линейца)

Description

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i48.html

Автор: анонимый

Заглавие: Страшное мгновение

Подзаголовок: Из походных записок линейца

Источник: НИВА

Год издания: 1873

Номер: 32/33

Страницы: 497-502, 513-516

Categories

Ага Адаевец Аму-Дарья Амулет Арба Арбакеш Аркан Артиллерия Аул Беглец Бивуак Бинокль Верблюд Винтовка Военное дело Войлок Восточные слова Всадник Географические названия Город и архитектура Жеребец Жилище и утварь Казак Камыш Караван Картина Кибитка Киргиз Климат Ковер Козел Колодец, степный Конь Корм Кортук Кочевник Лагерь Лаучи Лошадь Маневр Мешок Милиционер Мулла Начальник Оборона Одежда Ориенталист Орудия труда Отряд, туркестанский Палатка Печать Плащ Политика Политические и общественные организации Попона Профессиональные группы Пустыня Пушка Револьвер Рисунок Рубаха Русский Садык Сапоги Седло Скотоводство Сорбаз Степный волк Степь Табун Транспорт Туземец Туман Туркмен Тюра Фауна Флора Фольклор Халат Хан, хивинский Хива Хивинец Художник Чугун Шапка Штык Этнические и племенные группы Язык

Editor

МB

Text

Страшное мгновение. (Из походных записок линейца).

Нива. № 32.

...я уже очень устал за этот тяжелый, сорока-верстный переход и, сняв с себя походные сапоги, вытянувшись во всю длину на пестром тюркменском гиляме (ковре)...

Совсем уже дикою, донельзя пестрой ордою расположились оборвыши туземные милиционеры...

Мешковатые, неуклюжие лаучи (верблюдовожатые) бродили между своими животными, подкладывали им под морды саман (рубленую солому), осматривали на досуге вьючные седла – и искоса, недружелюбно поглядывали на сторожевых казаков, охвативших весь обозный бивуак своею живою цепью.

Не раз уже случалось, что лаучи уходили от отрядов и угоняли с собою верблюдов, оставляя отряд в самом стеснительном положении. Неизбежная и продолжительная остановка движения посреди мертвой, бесплодной степи слишком давала себя чувствовать, чтоб не научить нас поменее доверяться этим косоглазым степнякам, сродным по всему нашим противникам и потому невольно им симпатизирующим. Теперь уже, как сами лаучи, так и вьючные верблюды, ни на минуту не выходили из под самого зоркого присмотра.

Самое же большое оживление царствовало у колодцев, по близости которых расположились солдатские кухни.

Русский и туземный говор и песни слышались в этом хаосе всевозможных звуков.

Несколько человек, полуголых, на израненном теле которых остатки одежды висели грязными, окровавленными тряпками, с какими-то пепельно-бледными, искаженными страхом и ожиданием лицами, сидели на корточках, связанные попарно, под конвоем двух или трех казаков, опершихся на свои танеровские винтовки. Это были пленные хивинцы, пойманные нашими разъездами по близости лагеря... Несчастные нечаянно наткнулись на скрытый казачий секрет и поплатились свободою за свою оплошность.

- А знаешь, что?! ты на всякий случай часы и бумажник оставь здесь, зачем им пропадать даром?!

Но вероятно я посмотрел на него таким волком, что он поспешил отретироваться бормоча:

- Да ведь что же, я не с какою-либо корыстною целью – а досадно если такая хорошая вещь попадет в руки этой косоглазой сволочи.

Медленно опускалось в густую туманную полосу багровое, словно расплавленный чугун, солнце. Этот кровавый диск казался громаден; он был без лучей и от него по степи разливался матовый красный свет, скользя по вершинам камней, по гребням и остриям палаток, сверкая на остриях пик, частоколом воткнутых в землю за казачьими коновязями, на кончиках штыков пехотных ружейных козел. Глухой, унылый рев подняли обозные верблюды; теперь пришел их черед к водопою и их вели к колодцам длинными вереницами.

Мертвая, тоскливая тишина охватила меня кругом... эта страшная, давящая душу, наводящая суеверный ужас тишина пустыни.

Раз-два, раз-два, раз-два... отчетливо щелкал своими плоскими тюркменскими подковами мой Орлик.

Передо мною расстилалось небольшое пространство, задернутое туманною ночною мглою. Горизонт исчезал, сливаясь с небом в этом тумане. Чуть-чуть мерцала высоко звезда. Какой-то странный молочный, фосфорический свет дрожал на каменистою поверхностью степи, усеянной кое-где сухою, колючею растительностью, годной только разве на одно топливо. Даже неприхотливый верблюд – и тот пренебрегает этою флорою, не рискуя наколоть свои губы и язык, защищенные между прочим такою жесткою шероховатою кожей, об которую способна ломаться и тупиться даже обыкновенная стальная иголка.

Я и сам заметил вправо от дороги что-то подозрительное... Какая-то темная масса громадных размеров и совершенно неопределенных очертаний двигалась на нас, по крайней мере мне ясно казалось, что она двигается... Около нее, то отделяясь, то сливаясь вместе с нею виднелись другие темные пятна меньших размеров... Красноватые точки искрились во мраке; глухое, злобное ворчание и повизгивание дало нам понять в чем дело. Это волки теребили павшего верблюда... Туман увеличил размеры тех и других; мелкие степные волки казались с добрую лошадь – труп верблюда не меньше киргизской кибитки.

Мой Орлик шел ходким проездом, тем оригинальным смешанным аллюром, которым обыкновенно барантачи наезжают своих лошадей. Проезд не утомляет коня, чрезвычайно покоен для всадника и настолько быстр, что непривычная к этому ходу лошадь только рысью может поспевать за конем, идущим этим ходом.

Мой тюркмен, казалось, нисколько не был утомлен, он весело потряхивал своею сухою головою, шелестил подвесками и амулетами, украшавшими уздечку туземного образца. Легкий, предрассветный ветер так приятно пробирался под складки моего плаща, освежая эту душную, тяжелую ночную атмосферу.

Быстро начало светать. Колыхнулся туман от свежего ветра; дымчатыми волнами погнало его этим самым ветром; мало по малу развертывался перед глазами бесконечный горизонт. Легкие миражи голубоватыми силуэтами рисовались на золотистом, светлом-рассветлом фоне. Засверкала окраина солнечного диска и потянулись от коней и всадников длинные, бесконечно в степь убегающие тени.

Отряд этот действительно находился только в одном переходе, - но в каком?! в таком, который может совершить разве только туркестанский отряд, где люди, как кажется, заразились от верблюдов терпением, силою и выносчивостью.

Вереница красных точек подвигалась в стороне, пересекая нашу дорогу. В свой бинокль я ясно различал масти лошадей и вооружение всадников... это были “не наши”.

Круглые металлические щиты сверкали за спинами джигитов, когда кто нибудь из них поворачивался задом к солнцу... Тюркмены должно быть не замечали нас – да это им было довольно трудно, потому что мы пробирались лощиною в тени, между тем как они шли по гребням наносных песчаных бугров, ярко освещенных косыми лучами утреннего солнца.

...я пошел за ними сдержанным галопом, зорко оберегая правую сторону, - ту сторону, откуда могли показаться на перерез идущие нам барантачи.

Дикий крик и какое-то волчье завывание приветствовало наше появление... Неприятельские наездники расскакались и пустились за нами, как борзые за зайцами.

Я видел, насколько лучше скакали лошади преследователей. Расстояние, отделявшее нас, становилось все меньше и меньше... Вот они наседают... я слышу уже фырканье их лошадей и торопливый, задыхающийся на скаку говор.

- А! вот оно что!... берегись!...

Жалобно пропела оперенная тростинка с острым, гвоздеобразным наконечником... Другая стрела опередила меня слева, врезалась в песок и переломилась.

Заметив наш маневр, тюркмены тоже остановились и окружили наш курган. Они хорошо знали превосходство нашего оружия, чтобы рискнуть прямо броситься в атаку, когда увидели перед собою уже не беглецов, а людей приготовившихся к отчаянной обороне.

Они шагом ездили вокруг барнака, придерживаясь впрочем почтительного отдаления. Сложив трубою у рта руки, они посылали нам самую унизительную, по их мнению, брань и грозили издали своими длинными, гибкими как трость, пиками.

Я насчитал двадцать лошадей и восемнадцать всадников, потому что двое из них были, что называется о дву-конь, т.е. сидя на одной, держали другую в поводу. По всем признакам, это были рыскачи из шаек Садыка.

Солнце поднималось все выше и выше; мы начали чувствовать жажду. Солнечный жар мог утомить и измучить нас и наших коней больше чем движение.

... отозвался я, не поворачиваясь к нему и не спуская глаз с высокого молодца в остроконечной войлочной шапке, так и вертевшегося на поджаром белом коне, перед прицелом моей двухстволки.

Ах, как мне хотелось влепить в него заряд картечи из одного ствола! Трудно было мне удерживаться от этого соблазна.

- Вон курган синеет... вершина у него, словно спина верблюжья, двойным горбом выходит... Там он и есть.

- Что? там есть?

- Отряд... мне арбакеш киргизин сказывал вчера... говорит: эти родники под курганом, у которого гребень раздвоеный... Ну, вот он самый раздвоеный и есть.

Маневр мой должно быть был понят тюркменами, потому что они заволновались и стали стягиваться к той стороне, с которой, по мнению их, я должен был спуститься.

Выстрелы моей двухстволки, направленные почти в упор в эти скуластые, уродливые рожи, загородившие мне дорогу, расчистили путь. Тонкое острие тюркменской пики задело меня слегка в бок и разорвало рубаху.

Слыша за собою вытье преследователей, несколько раз я оборачивался. Мне казалось, что вот-вот пихнет меня в спину что нибудь острое, - и каждый раз, когда мне приходилось взглянуть назад, я не без удовольствия замечал, как все более и более растягивался промежуток между мною и тюркменами.

Выхватив револьвер, я соскочил с седла – и в то же мгновение был сбит с ног наскочившими на меня лошадьми.

Я ничего больше не помнил.

Сопение, храп, тупой удар по темени, какая-то отвратительная вонь и резкая, колющая боль в боку... вот все, что осталось у меня в памяти.

Этот рассказ прислан нам с похода в Хиву вместе с наброском, с которого наш даровитый ориенталист-художник Н.Н. Каразин воспроизвел прилагаемый рисунок.

Страшное мгновение. (Из походных записок линейца). Окончание.

Нива. № 33.

Но более всего страданий доставляли мне щиколотки ног: они были так усердно перевязаны тонкою волосяною веревкою, что аркан перетер уже давно кожу и, весь окровавленный, все дальше и дальше врезывался в мясо, производя режущую жгучую боль, от которой я вероятно и начал приходить в чувство...

Меня сильно покачивало; чья-то рука придерживала меня за пояс, кругом фыркали и топотали лошади, слышался неясный гортанный говор...

- Уйдем, уйдем, береги только конскую прыть... уйдем! ободрительно, не громко, говорит голос, близко около меня; это произнес, как мне показалось по крайней мере, тот, чья рука придерживала меня за седлом в таком неудобном положении... Фраза эта была произнесена незнакомым голосом, не русским языком, и ничего не имела для меня утешительного.

– Сдох!.. неожиданно и совершенно ясно услышал я голос.

– Пожалуй что! говорил другой.

– Нет, дышит. Да все равно, скоро околеет!

– Это его Гассан так по затылку огрел.

– Барахтался очень, оттого и огрел. Да что с ним возиться – брось! Все равно живого не довезешь до стана! Только задержка одна.

– Чего задержка! ведь ушли... ну а к ночи дома будем... Мулла Садык халат даст за него... Ведь это должно быть большой “тюра”*.

– Все равно привезти: что все тело, что одну голову, – а везти много удобнее будет. Отрежь-ко...

– Погоди, может очнется; все живьем лучше.

– Не очнется.

– Ну там посмотрим.

...Я застонал.

– Эй! ободрительно крякнул первый голос.

– Замычал баран! ха-ха! усмехнулся другой.

– Приедем на колодцы – водой облить нужно – совсем очнется.

– Гайда, гайда!

Солнце садилось в густом знойном тумане. Громадный ярко-красный диск его до половины выглядывал над горизонтом – и вся степь, весь воздух, все было залито багровым светом. Крупные камни, разбросанные в большом количестве по песчаному сыпучему грунту, казались издали раскаленными угольями. В глубокой котловине, где мы остановились, веяло сыроватою прохладою. Синеватая тень стояла над этою котловиною; тонкий, беловатый пар поднимался над зияющими круглыми отверстиями степных колодцев. Песок кругом был влажен и на нем искрились мелкие солонцоватые блестки. Там и сям виднелись кучки побелевшей, оставшейся золы, чернел помет, отпечатки перепутанных следов верблюжьих, конских и человеческих, обрывочки веревок, лоскутки какой-то ткани и тому подобные остатки минутных бивуаков.

Лошади стояли порознь, на приколине, и должно быть они очень устали, потому что уныло понурили свои сухощавые, красивые головы, прикрытые полосатыми капорами с наушниками. По этим капорам и по теплым попонам покрывавшим лошадей, я догадался, что мои похитители – разбойники высшего полета, тюркмены, а не какая-нибудь киргизская сволочь. Да вот и сами они: один стоить ко мне спиною, нагнулся – и, часто перебирая руками, вытягивает на веревке кожаное ведро из ближайшего колодца; другой на корточках сидит неподалеку и перетирает между мозолистыми ладонями горстку зеленого табаку для жвачки; третий возится с кучкою собранного сухого помета и пытается развести огонь, раздувая тлеющий лоскуток тряпичного трута; четвертый так лежит, ничком на песке, и тихо стонет, ерзая животом по влажной его поверхности.

Сам я лежал с связанными ногами, с руками стянутыми в локтях и просунутою через локти по-за спиною палкою.

– Воды!..

– Ага, брат, и по нашему говорить умеет; Гассан, дай ему ведро. Вот видишь ли – очнулся совсем, живого привезем. Теперь уже не далеко!

Один из тюркмен порылся в кортуках (переметных сумках), достал оттуда кусок сухого; твердого как камень, овечьего сыра, называемого по-киргизски: крут; потом отделил от него небольшую часть и распустил в воде на дне кожаного ведра.

– На, локай! сунул он мне ведро к самому лицу. Я приподнялся на локте, приподнял голову и даже застонал от боли. Я не мог воспользоваться предложенным мне питьем.

– Развяжи ему руки!

– Совсем развяжите, совсем... Ноги болят... стонал я: – зачем меня мучить, я не уйду... Вас много, я один, – чего боитесь?

– Да, один! небось там так барахтался, что коли бы я не сломал приклада о твою голову – ничего бы с тобою не сделать! Просто зарезать пришлось!

– Вон, гляди, Мосол все с своим брюхом возится!... кивнул другой в ту сторону, где лежал раненый тюркмен; – все твоих рук дело!.

– А, знаешь, его надо и в самом деле распутать; пусть отдохнет, после опять скрутим.

– Пеший в степи не убежит, да на таких ногах... усмехнулся тюркмен, глядя на мои искалеченные веревками ноги.

Слабыми дрожащими руками подтянул я к себе ведро, чуть не опрокинул его... захватил зубами за его край и всосал в себя кисловатую, сильно пахнувшую потом, сырную гущу...

– Ты куда это ехал? – спросил меня, пытливо оглядывая с ног до головы, первый барантачь.

– В отряд, что впереди стоял... отвечал я, быстро приготовляясь к предстоящему допросу.

– Зачем?...

– Послали меня... а зачем – про то начальники знают!

– Гм! да ты сам разве не начальник?...

– Нет, я простой сорбаз (солдат). Какой я начальник!.. употребил я маленькую хитрость. Я знал, что это могло бы пригодиться мне впоследствии: за пленными солдатами во первых гораздо меньше присмотра, а во вторых гораздо меньше придирок и хлопот, если бы могло коснуться обмена или выкупа...

– Не хитри, не лижи языком грязи! Вон те двое что остались отсиживаться, то простые; а ты тюра... мы, брат, тоже не в первый раз вашего брата видим!

– Как знаешь!

– То-то!.. что же это ты так просто по степи ехал, или не знал, что мы тут же держимся?...

– А чего мне вас бояться?

– А вот видишь чего!.. Эй!.. го-го... я тебя!.. прикрикнул он на своего жеребца, только что хватившего задом своего соседа...

Помолчали все немного. Слышно было только, как стонал и охал тюркмен, теперь уже скорчившийся кренделем, так что лицо его приходилось у самых колен...

– Пулька твоя маленькая в животе у него сидит, объяснил мне Гассан причину страданий своего товарища.

Опять наступила ночь, настоящая степная ночь: тихая, душная, с мерцающими сквозь туманную мглу звездами.

Мне опять связали локти и просунули сзади между ними обломок пики; ноги, впрочем, оставили мне на свободе. И к чему они могли бы послужить мне, когда я положительно не способен был подняться даже на колени. Тюркмены очень хорошо заметили это обстоятельство и потому не позаботились даже стеречь меня ночью, – а все четверо крепко заснули, за исключением только раненого, теперь уже непрерывно, тихо стонавшего. Только в смертельной агонии человек может стонать таким образом.

Несколько раз что-то в роде сна набегало на меня, мои глаза закрывались, – но и в эти минуты мне ясно слышались тоскливые стоны, заглушавшие даже дружное носовое похрапывание спящих разбойников.

До рассвета еще поднялся на ноги наш бивуак – и начали все собираться к отъезду.

Два тюркмена разостлали на песке конскую попону, подошли к своему раненому товарищу, который наконец перестал стонать, взяли его за голову и за ноги, брякнули как мешок на попону и заворотили его как пеленают маленьких детей. Весь сверток был обвязан арканом – и этот продолговатый тюк перевесился поперек седла, притороченный к нему ременными подпругами. Лошадь храпела и рвалась, когда усаживали на нее такого оригинального всадника.

– Если бы это я умер, то со мною поступили бы иначе, невольно представлял я сам себе милую картину. – Со мною дело было бы гораздо проще. Мне бы не потребовалось целого войлока; одного мешка, маленького мешка, в чем обыкновенно дают корм лошадям, было бы совершенно достаточно, чтобы спрятать мою голову, – а тело было бы брошено на месте, разве только оттащили бы его подальше от колодцев, к которым обыкновенно всякий номад питает некоторого рода уважение.

– Гайда, гайда!.. прикрикнул Гассан, когда наконец и меня усадили на конский круп за седлом, и вся шайка гуськом выбралась из котловины. Выехал один всадник, посмотрел направо, посмотрел налево... принюхался как волк, оставивший логово... За ним другой, за тем третий... Фыркая и подбрасывая, выскакала лошадь с трупом, – и все волчьею неторопливою рысью потянулись степью – совсем в противоположную сторону той, где все ярче и ярче разгоралась золотистая предрассветная полоска.

О, нам предстоял тяжелый знойный день, к концу которого, впрочем, Гассан, как можно было догадаться из разговора, предполагал добраться до большого лагеря на Дарье, – лагеря, где, по его соображениям, должна была находиться ставка муллы Садыка, этого степного богатыря, постоянно непримиримого нашего соперника.

К вечеру этого дня мы заметили вдали какую-то дымчатую полосу, слегка волнующуюся вместе с нижним слоем нагретого за день воздуха. Полоса эта то исчезала, то появлялась снова; наконец, мы ее совсем потеряли из вида, спустившись в какую-то лощину; поднялись снова и снова увидели ее, теперь уже значительно ближе, так что можно было уже узнать воду, обрамленную белыми песчаными берегами.

– Дарья... Дарья!... протянул Гассан вперед свою руку, вооруженную нагайкою.

– Дарья! отозвались остальные, более веселым голосом.

Даже лошади обрадовались воде и чуяли хороший отдых; они заметно поддали ходу, все поводили беспокойно ушами и широко раздували красные ноздри, словно чуяли уже благодетельную свежесть водных масс.

Там и сям поднимались на самом горизонте струйки дыма, паслись верблюды на редко поросших солонцах, виднелась даже верхушка закопченной рваной кибитки, выглядывающая из-за небольшого кургана.

Чем ближе, подходили мы к Аму-Дарье, темь яснее и яснее развертывалась перед нашими глазами картина необъятного военного лагеря степных кочевых народов.

Вон там весь берег, до самых отмелей, занят киргизами, адаевцами и другими народами, сочувствующими хивинскому хану; это видно по конским табунам, разбросанным на громадном пространстве под охраною нескольких конных групп. Воинственные тюркмены – те пускают своих лошадей на подножный корм и держать их на приколе – совершенно оседланных и во всякую минуту готовых к услугам своего господина. Вон торчать их пики; издали легко принять за редкий тростник эти тонкие, гнущиеся по воле ветра черточки... Вон кольчуги и щиты их сверкают на солнце. Дальше ярко зеленеют островерхие палатки... Везде народ, везде движение. Целые стада овец пригнаны к лагерю и столпились у воды тесными группами, а верблюдов сколько!.. все склоны берега усеяны медленно двигающимися, бурыми, горбатыми массами.

– Гайда, гайда! покрикивали мои конвойные.

– С барышем... с добычею! кричали им попадающиеся навстречу наездники. – Где взяли?...

– Там, где и для вас много осталось! уклончиво отвечали тюркмены. – Тюра-Садык дома что ли?

– Мулла вчера ушел на разведки, – “черные” с ним пошли...

– Когда назад будет?

– А кто его знает!..

– Жаль!... а мы было думали... Наши на том же месте стоять?

– На косе, за камышами.

Стемнело. Огоньки загорелись по всей степи, дрожащие красные столбики потянулись от них по гладкой поверхности реки. Жалобно блеяли овцы, согнанные для водопоя. Звонко ржали лошади, хриплым ревом надрывались верблюды...

– Ну, здесь станем! задержал коня Гассан на самом берегу реки, на краю большого тюркменского становища.

Меня страшно мучил голод... Мои мучители, кажется, забыли обо мне – и, спокойно расположившись на песке, вокруг маленького огонька, на котором кипел чугунный плоский котелок, даже и не поглядывали в мою сторону. Меня положили между двух больших тюков с чем-то; в двух шагах от меня сопела и страшно воняла косматая верблюжья голова, медленно пережевывающая зеленую жвачку. Я мог только наблюдать за небольшим треугольным пространством перед моими глазами, все же остальное было совершенно скрыто от меня тюками.

– Эй, Гассан! решился я окликнуть одного из сидящих у котла.

Тот, казалось, не понял сразу откуда его зовут. Я повторил призыв.

– Как... это ты? усмехнулся Гассан, – чего тебе? Он встал и, неловко шагая по песку в своих сапогах с острыми каблуками, подошел ко мне и сел на один из тюков.

– Коли я вам живой нужен, а не одна моя голова, так вы уж не морите меня жаждою и голодом. Вам же никакой от того прибыли не будет...

– Ишь ты какой! Ну, вот погоди, завтра утром придет мирза один, он хотел у нас купить тебя – он тебя и кормить будет.

Очевидно тюркмены передумали сдать меня Садыку, которого не оказалось, в лагере, – и решили продать меня первому покупщику, чтобы, во первых, развязать себе руки, а во вторых, поскорее воспользоваться барышем от своей военной прогулки.

– А все же дайте есть, простонал я, – пить дайте!.. умру до завтра... Пить!... слышите, пить!...

Я подполз к Гассану и уцепился за полу его халата.

– Ну, ну... ты и в правду подумал, что тебя уморить хотят... Вот погоди – поспеет (Гассан кивнул на котел) и тебе дадут. Лежи пока смирно...

Он отошел от меня и опять занял свое место, продолжая начатый им какой-то рассказ о прежних своих подвигах.

В эту ночь движение и шум почти не затихали ни на минуту, по всему становищу. Мне даже казалось, что в этом смешанном гуле есть что-то тревожное; это положительно не был обыкновенный шум, неизбежный при такой многолюдности.

Около полуночи заворочались “тюркмены на косе”, лошадей начали взнуздывать и выбираться дальше от берега. Мимо нас потянулся самый беспорядочный караван навьюченных и просто свободных верблюдов, проскрипело несколько двухколесных ароб; пешие шли толпами, видимо спеша куда-то. Конные пошли напрямик вброд через водный плес, далеко вдающийся в песчаные низменные берега. Все стремилось от воды дальше, словно на воде и находилась настоящая причина тревоги.

Впоследствии я узнал, что эту тревогу наделали наши гребные суда, подходившие сверху, весть о приближении которых принесли сторожевые отряды.

Тронулись и тюркмены. Я очутился на верблюде, подвязанный сбоку на одном из тех тюков, что лежали подле меня.

Почти до рассвета шли мы, охваченные со всех сторон самою беспорядочною массою людей и животных. С первыми лучами солнца движение начало получать вид некоторого порядка. Показались всадники в дорогих, шитых золотом и обложенных мехом, халатах, в высоких меховых шапках; за этими всадниками везли значки на длинных древках, украшенные конскими хвостами. Гремя, звеня, брякая, издавая всевозможные звуки протащилась допотопная артиллерия, состоящая из трех или четырех пушек, запряженных десятком кое-как напутанных лошадей.

Вдруг все это остановилось, шарахнулось в сторону и заволновалось. Если бы не было кругом такого оглушительного крика, визга, говора, ржанья лошадей и рева верблюдов, – я бы верно слышал треск разрыва гранаты над нашими головами – теперь же я видал только маленькое беловатое облачко, внезапно вспыхнувшее в воздух – и больше ничего. Другое такое же облачко вспыхнуло еще ближе, два или три всадника кувыркнулись ногами кверху.

А!.. вот запрыгала картечь, прокладывая себе страшную дорогу в этой массе людей и животных. Страшная, дикая картина разом развернулась перед моими глазами. Все ринулось в бегство, все перепуталось между собою... все, казалось, потеряло всякое сознание, всякий смысл, охваченное паническим страхом.

Я видел Гассана. Он вертелся на своем аргамаке и озирался кругом; должно быть он искал меня. Я забился, сколько мог, за свой тюк, с другой стороны на меня повалилась издыхающая лошадь и совершенно спрятала меня от глаз тюркмена.

Бумаги, с которыми я был послан, отысканы были казаками в седле моего погибшего Орлика. Если бы я не переложил их в седельную сумку, то пожалуй тогда действительно поездка моя была бы вполне неудачна, – и я может быть даже лишился бы навсегда возможности находиться в цивилизованном обществе и тянул бы свою печальную жизнь, рабом какого-нибудь кочевого мирзы, в полудиком ауле.