Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Две сцены из Хивинского похода

Description

Автор: Каразин

Заглавие: Две сцены из Хивинского похода

Источник: НИВА

Год издания: 1875

Номер: 1

Страницы: 4-5, 7-8

Иллюстрация: Рис. Н. Каразина, грав. Ольшевский

Жанр: очерк

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i62.html

2/2. Проснулся. Рис. Н. Каразин, грав. Нанер.

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i64.html

Categories

Ак-Кульмак Бурьян Бухара Война Джигит Драма, военноая Карандаш Культура Одежда Орудия труда Охота Оценка Перо Печать Поход Поход, хивинский Рисунок Рубаха Самооценка Солдат Сумка, патронная Трофей Тряпье Флора Халат Ханство, бухарское Художник Штуцер

Editor

МB,AM

Text

Две сцены из Хивинского похода.

Н.К.

Продолжительная, почти непрерывная война, которую мы ведем в Средней Азии, - богата разными кровавыми эпизодами, крупными и мелкими, так и просящимися под перо и карандаш художника. Наши рисунки – эпизоды из этой военной драмы – выхвачены прямо из тревожной, полной опасностей и лишений военной жизни русского солдата, оторванного силою обстоятельств от родины, от всего, что было близко его простому сердцу и заброшенного в страну ему чуждую, неприветливую, встретившую его не с поклоном, а с коварным ножом, с предательскою петлею, - с разными бедами и лихами, со всем тем – с чем умеет бороться наш солдат, а если и не умеет сначала то скоро научивается – благодаря своей сметливости и находчивости, или же горькому опыту.

Не всегда опасность грозит в открытом бою, чаще она таится где-нибудь по близости во время относительной тишины, в минуту спокойствия и отдыха.

Дремлет усталый часовой... Конечно, ему дремать на своем посту не следует, но против природы ничего не поделаешь... Отломав сорокаверстный переход, проложил он себе и своим обозам дорогу, там где ее не было и признака; нельзя упрекать солдата, если невольно сомкнутся на минуту измученные глаза и приклонит он на ствол своего ружья свою отяжелевшую голову... И вот, опершись на штуцер, на краю обрыва, у изломанной глиняной стенки задремал одинокий часовой – и грезятся ему далекие милые сцены; грезится ему широкая улица родного села, грезится ярко-затопленная печь, грезится ему поле колосистое, луг поросший цветами, свист косы в богатырском размахе косаря... Грезятся ему, быть может, дорогие черты лица молодой жены, а может и девушки-невесты... Предрассветный ветер чуть прохватывает его сквозь полотно его рубахи, и шевелит концы его назатыльника, усиливая, еще того пуще, неотвязную, непобедимую дремоту.

А враг близко... всего в нескольких шагах; вон он словно змея притаился в бурьяне, между камнями, и его совсем не видно: он умеет притаиться... Он словно прирос к земле, и только по временам приподнимает свою голову, поглядывая своими зоркими воровскими глазами вперед, все в одну и ту же сторону... Белая точка, которая его манила издали, начинает принимать определенные формы по мере приближения к ней: вот уже видны складки русской рубахи, вот уже чернеет ремень – патронной сумки, виден узел тесьмы, на которой висит через плечо – плотно набитый походный мешок-ранец, сверкнул блеск на конце стального штыка... “Задремал”, замечает подкрадывающийся – и на его изрытом оспою, изборожденном старыми шрамами, воровском лице змеится довольная улыбка...

Прополз еще, припал, прислушался еще, подполз уже близко, шагов пять-шесть осталось... кусочек глины оборвался и с легким шумом скользнул вниз – холодный пот проступил под рваными, красными отрепьями халата... Приподнял голову часовой, оглянулся, посмотрел своими припухшими утомленными глазами... Ничего не видно подозрительного, все тихо кругом – и снова склонилась на руки его голова, снова зароились в его мозгу отрадные грезы.

А высоко-высоко, на посветлевшем небе, чуть виднеется черная точка; эта точка спускается все ниже и ниже... Рассекая утренний воздух широким размахом сильного крыла, степной орел завидел уже внизу готовящуюся катастрофу и чует скорую добычу... Не знает только, что ему придется рвать своими когтями и клювом – красное ли тряпье, или белую рубаху... Верно последнюю...

Так бы и было, если б у ног часового, свернувшись клубом, не спал верный Кудлашка...

То, чего не мог слышать спящий человек, то не миновало чуткого уха сторожевого пса... И в самую критическую минуту, чуть не при взмахе кривого ножа, с свирепым лаем сорвался с места пес, перескочил ограду и вцепился зубами в красное тряпье, не замечая, не обращая внимания на удары по нем, - и оба, и зверь и человек, покатились вниз, поднимая пыль, сталкивая с места камни, окрашивая бурьян и колючку свежею кровью.

Проснулся часовой – и понял в чем дело; прицелился и ждет удобного мгновения для выстрела.

Но не всегда случается так, Кудлашка мог побежать на ротную кухню за костью – и тогда дело разыгралось бы совсем другим образом...

В то время, когда мы находились во враждебных отношениях с Бухарским ханством, не одна русская голова вынималась из переметной сумки приехавшего в Бухару джигита-батыря. И щедрый в подобных случаях – повелитель Бухары в видах поощрения платил за кровавый трофей золотое тилля (монета около четырех наших рублей), новый красный халат и своею благосклонностью.

И охотники до этих наград снова отправлялись на охоту за “Ак-Кульмак” (белыми рубахами), пробираясь к нашим передовым линиям.