Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Бюрократия и "благонадежность"

Description

Статья Гасан-бека Зардаби (1842-1907) была опубликована в газете «Каспий» (№ 221), 15 октября 1906 г. Также напечатана в книге: Гасан-бек Зардаби. Избранные статьи и письма. Баку, 1962.

Categories

Агент Администрация Анархист Аристократия Благонадежность Буржуазия Бюрократизм Бюрократия Военное дело Восточные слова Государственная Дума Губернатор Земство Институт Интеллигенция Канцелярия Каратель Конституция Крамолоистребление Купец Манифест Охранитель Оценка Палата Перебежчик Печать Политика Полиция Прав, гражданский Правительство Право и судопроизводство Преступник Провинция Промышленник Протест Профессиональные группы Работник Репрессия Русское образование Санкция Свобода Свободомыслие Суд Таможня Толстовцы Торговля Тюря Университет Урядник Чиновник Этика

Editor

Sh.M.

Text

К целой серии парадоксов, рожденных нашей «конституцией», нужно отнести и существование того обряда, который связан у нас со вступлением на государственную, городскую или земскую службу, а также при вступлении в университет и т.п. Обряд этот носит кличку: получение свидетельства о политической благонадежности.

Кто его, этого обряда, не знает? Кто из интеллигентов не испытал на себе прелести «досмотра» политической таможни на пороге к той или иной должности, к учебному заведению и пр.?

Над вами делают операцию, вызывающую брезгливое ощущение у человека с элементарными даже требованиями этики. Все ваше прошлое, отношения ваши к людям, интимности домашней жизни и, конечно, ваша публичная деятельность рассматриваются через увеличительную лупу.

И горе тому, репутация которого оказалась подмоченной с правительственной точки зрения. Двери во все учреждения общественного характера и, тем более, в казенные – для него навеки закрыты. В книге жизни, хранимой в департаменте полиции, имя такого нарушителя «правительственных видов» запечатлено неизгладимо…

И странно! В то время, как над прочими институтами бюрократизма пронесся освободительный вихрь и расшатал более или менее основы их, здесь он не только не нарушил прочности, но как будто, наоборот, укрепил сильнее почву и корни. За весь период освободительного движения или, правильней, борьбы с ним, неблагонадежность временами приобретала очень широкое толкование, разнообразилось под влиянием взглядов и вкусов пестрой толпы крупных и малых «охранителей» или «карателей».

Положение вещей, создаваемое этим порядком, поражает своей чрезмерной жестокостью. Вместе с тем оно совершенно не отвечает тем целям, которые положены в основу правительственных мер.

«Политически неблагонадежный» - это лишенный если не всех, то многих гражданственных прав, и на первом плане, лишенный права иметь кусок хлеба. Объявить человека неблагонадежным – это значит поставить его в чрезвычайно критическое, порою безвыходное положение в материальном отношении, это значит наказать его и наказать довольно жестоко.

Наша жизнь не пестрит разнообразными формами. Промышленность, торговля и другие факторы жизни, где может найти приложение своих сил человек свободной профессии, чрезвычайно развиты. С другой стороны, и наша интеллигенция мало приспособлена к профессиональному труду. Рынком сбыта ее труда, ее подготовки, знаний служит по преимуществу арена жизни общественной и чиновничьей различных марок. Суды, учебные заведения, различные бюрократические канцелярии, палаты, городские, земские институты, - вот рынки потребления интеллигентного труда. Вне их найти вообще очень нелегко, а чем глуше провинция, тем эта задача делается все труднее.

И с другой стороны, ярлык неблагонадежности содержит в себе бесконечно расплывчатую форму. Под эту кличку могут попасть люди с разнообразными мировоззрениями, от толстовца до анархиста включительно, и даже без всяких воззрений. Все зависит от того прожектора, которым освещается личность со стороны охранных отделений и полиции. Все, не отвечающее «видам правительства», как эти «виды» понимаются урядниками или тайным агентом, входит в формулу неблагонадежности.

И вот перед человеком, вся вина которого только в том и заключается, что когда-то он «смел иметь свои суждения», а порою даже и без этого, открывается перспектива голодания, на имя его ложится печать отверженности, его личность подвергается тайным и явным наблюдениям. Среди массы неразвитых робких людей он трактуется как ошельмованный: его общества боятся, знакомства с ним избегают.

Все это, повторяем, знакомые картины. И казалось бы не следует даже трактовать вопрос. Увы! как ни стар вопрос сам по себе, острота его все же чувствуется, и теперь – в особенности.

В наше время всевозможных репрессий подозрительность правительства чрезвычайно повышена, и поэтому кадры неблагонадежных выросли до небывалых еще размеров.

Мы готовы спросить: имеется ли в среде современной интеллигенции настолько достаточный выбор политически безупречных людей, чтобы он покрыл потребности городов, земств и казенных учреждений?

Ответ на это должен получиться при желании правительства быть откровенным, конечно, только отрицательный. Вся Россия сплошь покрыта «усиленными охранами» и «военным положением», весь народ находится теперь под надзором. Где же здесь искать «благонадежных»! Задача очень трудная.

Правящим сферам придется либо довольствоваться суррогатами благонадежности, либо принимать в свой лагерь перебежчиков, изменивших своим взглядам в угоду силе и под давлением нужды. Ни то, ни другое, конечно, не споспешествует «видам правительства». Словом, ни как мера наказания, ни как практическая цель «успокоения» и «устроения» отечества обряд посвящения в сан благонадежного бесплоден. Он не достигает цели.

Но мы готовы задать еще один вопрос, формального свойства. Какой смысл имеет удостоверение в политической благонадежности после акта 17-го октября.

По нашему крайнему разумению – никакого. Эта обрядность должна отпасть именно на основании упомянутого манифеста, возвестившего, как известно, «незыблемые основы» свобод человека. и если, как откровенно признался в государственной Думе один из высших сановников, манифест этот бездействует за отсутствием новых законов, вытекающих из его принципов, если ввиду именно этого продолжают свои функции законы старые, допуская все это временно, как аргумент, оправдывающий современную политическую конъюнктуру, все же приходится сказать, что ярлык политический благонадежности не должен иметь места. Его ничем не следует заменять: ни каким-либо новым законом, ни иным институтом. Он просто должен быть уничтожен, по смыслу манифеста 17-го октября снят с общества, как снимаются с народа долги, недоимки и прочие повинности.

А отсюда законнейший практический шаг.

Служащие по земскому и городскому самоуправлению, а также служащие некоторых казенных институтов, имеющих автономный характер, как, например, просветительных, путей сообщения и т.п., не должны проходить через горнило благонадежности, их прием на службу не должен подвергаться обязательной санкции администрации.

Города и земства должны были в первую очередь после опубликования манифеста 17-го октября осуществить это право свое, вытекающее из него, т.е., право принимать служащих без утверждения губернаторов. Но помимо юридических основ этого права, оно вытекает и из природы вещей. В самом деле, роль земств и городов по преимуществу административно-хозяйственная и культурная, причем влияние их распространяется только лишь на отмежеванную каждому территорию. Политика и широкие государственные задачи в круг их обязанностей не входят. Поэтому они и безвредны в политическом смысле. Но им нужны знающие, энергичные и добросовестные работники, как залог успешного ведения своего сложного хозяйства. Это прежде всего, земские, городские, а также им подобные казенные учреждения обязаны делать выбор своих служащих, оценивая их с приведенной точки зрения. Носителям какой политической платформы является тот или другой служащий – это вопрос безразличный, и во всяком случае он должен быть безразличен для правительства. Наконец, это может интересовать самое земство или город, быть в зависимости от настроения и большинства членов коллегии.

Правительство может, и для этого оно располагает средствами, изолировать преступников. Но не допускать к общественной работе и вместе с тем лишать заработка лицо, которое только лишь не разделяет «видов правительства», это, повторяем, выходит за пределы права и справедливости. Да к тому же и не последовательно. Ведь в промышленных и торговых учреждениях от служащего не требуется ни ярлыка о благонадежности, ни утверждения губернатора при поступлении его на службу, хотя в интересах крамолоистребления оно казалось бы не менее важно, чем в опекаемых уже институтах. Поэтому если уж изолировать вредные элементы, то следует изолировать по всей линии прикосновения их к обществу, следовательно, и здесь.

Но на этот шаг правительство, не пойдет. Ни промышленник, ни купец не захотят стеснять себя в этой области, и если бы могло совершиться что-либо подобное, наша надежная аристократия и вся буржуазия ответила бы тотчас понижением или даже прекращением платежей налогов, ослаблением выборки документов и т.п. Это был бы даже не сознательный протест, а неизбежное следствие ограничений свободы торговли и промышленности.

Подобные рассуждения в полной мере приложимы и к жизни земств и городов. Нельзя здесь ждать производительной работы, ставя на каждом шагу препятствия. Об этом следует не забывать правительству, которое прежде всего черпает свою силу и находит опору в народных институтах, как земство и города.

То, что преследует бюрократия – крамольный дух, свободомыслие – под давлением репрессий приобретает лишь скрытую форму и ждет только подходящего момента для демонстративного выступления. Идеи уничтожить нельзя. В этом призналось само правительство в своей последней декларации. А все-таки продолжает свою бесплодную работу.

М.