Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Пережитое

Description

Статья Гасан-бека Зардаби (1842-1907) была опубликована в газете «Каспий (№ 18), 22 января, (№ 19), 24 января 1884 г. Также напечатана в книге: Гасан-бек Зардаби. Избранные статьи и письма. Баку, 1962.

Categories

Администрация Азан Арабский Арба Армянин Бек Бекский отаг Бисмиллах Бог Валлах Варварство Верста Восточные слова Врач Всадник Гаджи Гаджи-Абди Эфенди Караджалинский Географические названия Геология и минеральные ресурсы Глина Еда и напитки Женщины Жилище и утварь Зардоб Зардобец Заседатель, участковый Зикр Илкинда Имам Ишак Кабан Караджаллы (сел.) Катых Киев Ковер Коврух-баги Конфессиональные группы Коран Кормилица Корпикенд (сел.) Костюм, гяурский Котел Кочевник Кура Кюрдамир (сел.) Лавочник Лампа Лошадь Магомет Медицина Мекка Мерлушка Мечеть Молитва Мулла Мункур Мусульманское образование Мутакка Мухлис Муэдзин Мюрид Одежда Оценка Папаха Пение Перс Пилигрим Пилов Пичахчи Платье, гимназическое Пляска Политика Право и судопроизводство Профессиональные группы Проходимец Разврат Расправа Религия Рис Русские слова Самовар Самооценка Сапоги Сифилис Скот Стакан Суд Сюртук Тамаша Транспорт Уезд, шемахинский Училище Фазан Фауна Фольклор Фуражка Чай Чугунка Чуха Шейх Шиит Этнические и племенные группы Язык

Editor

Sh.M.

Labels

Оценка

Text

В пятидесятых годах, когда мне было семь-восемь лет, Зардоб, моя родина, являлся самым многолюдным селением Шемахинского уезда. И тогда, конечно, существовали селения Кюрдамир и другие, которые в действительности были многолюднее Зардоба, но многолюдство их скрадывалось вследствие значительного протяжения, занимаемого этими селениями. Зардоб же занимал пространство не более версты в длину и ¼ версты в ширину, и на этом пространстве было расположено до 500 домов. Во всю длину селения пролегала широкая улица, где по вечерам сходился весь деревенский люд, чтобы побеседовать о своих домашних и общественных делах. Все дома в Зардобе были камышевые и только у людей зажиточных обмазанные глиной. Посреди селения на площадке, стояли два единственных дома из сырцевого кирпича: один – дом молитвы, мечеть, другой – бекский отаг, где производились суд и расправа и где останавливались приезжие гости. В мечети зардобцы собирались почти каждый день, а по пятницам и в полдень – все без исключения. Моим учителем тогда был сельский мулла, который по пятницам и меня таскал в мечеть молиться и читать коран, что я считал для себя большим наказанием; но зато мне доставляло большое удовольствие посещение отага, где целые дни проводил мой отец и чинил там суд и расправу.

Два случая из судебной практики того времени и до сих пор не изгладились из моей памяти. Раз вечером, когда уже стемнело, поднялся шум на одном конце Зардоба. Я как любитель тамаши, пустился бежать к месту происшествия, но на дороге повстречал толпу, которая направлялась к отагу; пошел и я за толпой. Оказалось, что один «гаджи» почтенных лет утащил у соседа медный котел и был пойман с поличным. Отец мой, разобрав дело, приказал привязать виновного к позорному столбу, который всегда стоял перед отагом, надеть ему на голову украденный котел, развести вокруг огонь и пригласить все селение на тамашу. Котел был надет так, что лицо проворовавшегося «гаджи» оставалось открытым, и все зардобцы, проходя мимо, плевали в это лицо.

Другой случай был с одной женщиной легкого поведения; кажется во всем селении были две такие женщины. Одна из них попалась с каким-то приезжим армянином. Армянин этот ночью же удрал, а ее, рабу божию, поймали и на следующий день, чуть свет, привели к отагу. Народ собрался на площадке перед отагом и ждал результатов суда, который тянулся недолго. Отец мой приказал обрить виновной голову, посадить ее на ишака, лицом к хвосту, намазать ей голову катыхом (кислым молоком) и в таком виде возить по селению. Я помню, как мы, мальчишки, бегали за ишаком и никогда не забуду тех слез, которые проливала несчастная жертва варварской расправы.

Если вспомнить, что подобные расправы производились чуть ли не ежедневно, то станет понятна радость зардобцев, когда их освободили от зависимости беков и от их утонченного варварства. Когда в 1853 г. последовало это освобождение, все селение разбрелось по своим садам, расположенным по Куре, и Зардоб в один год растянулся на 50 с лишком верст. Но дарованное освобождение, увы! не освободило сельчан от зависимости, которая приняла только иную форму или, вернее, перешла из рук в руки разных проходимцев. Этими проходимцами я называю «шейхов», почти одновременно появившихся в разных местах уезда и ловко накинувших узду на суеверных поселян. Одни из шейхов Гаджи-Абди Эфенди Караджалинский, взяв себе из Зардоба четырех жен и таким образом сроднившись с наиболее влиятельными сельчанами, подчинил себе Зардоб и стал, в полном смысле слова, царствовать. Тогдашние участковые заседатели благоволили к шейху Абди, потому что он им делал богатые приношения.

В это время я воспитывался в Шемахинском 4-классном училище и приезжал к себе в Зардоб лишь на летнее время. Понаслышался я здесь массу чудес о шейхе: говорили, что он исцеляет недуги, предсказывает будущее, открывает тайны загробной жизни и каждый четверг, по ночам, уносится в Мекку на поклонение гробу Магомета. Зардобцы просто обоготворяли его: многие творили намаз, обратившись лицом не к югу – Мекке, а к сел. Караджаллы, к шейху Абди; его скот пасся на лучших зардобских лугах; зардобцы целыми партиями отправлялись к нему в сел. Караджаллы на поклонение и рады были, если шейх кого-либо из них оставлял у себя поработать. Сверх разных приношений зардобцы обрабатывали ему поле, косили сено, пасли скот и проч. Словом, шейх Абди сделался бесконтрольным владыкою Зардоба, и меня, конечно, разбирало большое желание поглядеть на этого удивительного человека.

В последних числах августа – это было в 1858 г. – когда в Зардобе наступает прохлада, я с участковым заседателем, гостившим в то время у нас, распивал утренний чай, не ожидая ничего особенного от наступившего дня. Но известие, сообщенное слугой, разом прервало наше чаепитие: он сообщил об ожидаемом прибытии шейха. Я немедленно приказал оседлать лошадь и, как был в гимназической форме, отправился в сопровождении человека, в отделение Коврух-баги, где ожидался дорогой гость. Я сам в Коврух-баги никогда не был, а тут, как на грех, оказалось, что и провожатый мой не знает дороги в это отделение. Как быть? Я уже решился было возвратиться назад, но, вспомнив пословицу, что язык до Киева доведет, пустился дальше. Опасения мои, однако же, не оправдались: вся дорога в Коврух-баги была усеяна народом. Кто двигался пешком, кто на арбе, кто скакал на лошади; на всех лицах было написано выражение какого-то особого радостного ожидания. Конечно, находились в этой массе народа и неверующие – мункур, и просто любопытные, и, наконец, такие, которым захотелось воспользоваться «событием» для своей выгоды. К числу последних принадлежал и наш лавочник, персидскоподданный шиит, который, идя по дороге, затянул зикр – духовное пение в надежде, вероятно, увеличить число своих покупщиков.

Я ехал шагом и с любопытством осматривал пилигримов; я заметил мою кормилицу, няньку, с которой я расстался самым дружеским образом, товарищей детства, которым я с удовольствием протянул бы руку, но увы! никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания. Все точно сговорились не узнавать меня, все сторонились от меня, как от зачумленного, я был в гяурском костюме, в гимназическом платье…

Проехав 20 верст, я, наконец, прибыл в Коврух-баги и нашел все дома пустыми; хозяева их отправились к тому дому, который приготовлялся для шейха. Боясь отвращения, явно выказываемого к моему костюму, я не решился пойти к этому дому и остановился от него на почтительном расстоянии. До меня доносились звуки зикра, и я мог видеть, что взоры всей толпы народа были обращены к поляне между садами, откуда должен был прибыть шейх. Наконец показался всадник, который летел, сломя голову. Он привез весть о приближении шейха. Толпа загалдела, заволновалась и двинулась к поляне…

Минут через 10 показались всадники, числом до 50. впереди них ехал шейх. Увидев его, все как будто обезумели: кто начал плакать, кто петь духовные песни, кто становился на колени, а кто падал к самым ногам лошади шейха, который ехал тихим шагом. В сопровождении поистине обезумевшей толпы приблизился он к приготовленному для него дому и слез с лошади. Что было дальше, - я не мог разглядеть, но провожатый мой, все время суетившийся в толпе, сообщил мне впоследствии, что лошадь шейха, остановившись, отдала долг природе, а некоторые из верующих (мухлис) бросились на ее испражнения, как на манну небесную. Шейх вошел в дом с немногими приближенными, а толпа осталась на улице, продолжая шуметь и бесноваться.

Когда, наконец, страсти немного поулеглись, я послал к шейху человека с просьбой об аудиенции, но посланный мой возвратился и объявил, что к шейху никакого доступа нет. Я послал его вторично с таким наказом: стать перед домом и, когда все затихнет, громким голосом позвать шейха и передать ему мою просьбу. Минут через пять, смотрю, бегут люди. Оказалось, что шейх, узнав о моем приезде, сам догадался послать за мною.

Дом буквально был осажден: у двери его за десять саженей положительно нельзя было протолкаться; дороги нам никто не давал: меня подняли на руки и стали передавать друг другу. При этом я заметил, что каждый, через чьи руки я проходил, считая себя оскверненным от прикосновения к моему европейскому костюму, отплевывался и вытирал руки. У самых дверей наиболее преданные мухлисы порешили снять с меня сапоги, фуражку и сюртук. Рассерженный, я громко закричал на них и вслед за моим криком дверь немедленно отворилась – я очутился в комнате. Небольшая комната была убрана в азиатском вкусе; два окна ее во избежание любопытных глаз были завешаны: в комнате горела лампа; самовар шипел в углу. Шейх полулежал, развалившись на мутакках; перед ним стоял стакан чаю, двенадцать его близких и неразлучных мюридов расположились вдоль стен, скрестив руки. Я подошел к шейху и пожал руку, но не поцеловал ее, что, как я заметил, произвело неблагоприятное впечатление на окружающих. Сам же шейх нисколько не был смущен моим поступком и добродушно смеялся над усердием верующих, которые хотели раздеть меня.

На вид Гаджи-Абди Эфенди нисколько не был на духовное лицо: одет он был в черную суконную чуху, на голове у него была надета легкая папаха из хивинской мерлушки. Ему казалось около 40 лет. Смуглая худощавая физиономия его выражала ум и энергию, в небольших черных глазах горел огонек. И по характеру Гаджи-Абди показался мне совсем не духовным лицом: целых 20 минут я просидел у него, выпил два стакана чаю и во все это время не услышал ничего, что указывало бы на его духовный сан. Говорил он о своей охоте за дикими кабанами и фазанами, расспрашивал меня, как и чему меня учат в русской школе… При прощании я просил позволения посмотреть на общественный намаз-илкинда, который совершается за два часа до заката солнца и, получив разрешение, вышел из комнаты.

За дверьми меня ожидала та же самая история, с тою лишь разницею, что мюриды теперь не только прикасались к моему платью без отвращения, но даже целовали его, не исключая и сапогов.

Так как до вечера оставалось всего три часа, то я решился подождать илкинда тут же на улице. На каждой стороне дома, где кейфировал шейх, стоял мюрид с дубиною в руках и отгонял народ, состоящий преимущественно из женщин и детей. Без этой предосторожности толпа непременно снесла бы самый дом или, по крайней мере, ворвалась в двери. На дворе дома в отдельной комнате, приготовлялся пилов. Какая-то женщина несла на блюде рис, не прикрыв его. В это время из комнаты вышла почетная старуха и, взяв блюдо, с досадою выбросила весь принесенный рис. Оказалось, что шейх не может взять в рот такой пищи, которую видел посторонний глаз, так как, по его объяснению, всякий, увидевший съестное, может в душе пожелать воспользоваться им и ему, шейху, становится больно при сознании о невозможности насытить всех алчущих. Верующие рассказывали, что шейх даже по запаху узнает, видел ли кто-нибудь поданную ему пищу, и потому все припасы, а также и готовые кушанья, которые ему подавались, были внимательно прикрываемы от любопытных глаз особым покрывалом.

Все ходили по двору в каком-то опьянении, не сводя глаз с дома. Некоторые уже узнавали меня. Первою подошла ко мне моя кормилица. Она остановилась, покачала головой и, спросив меня о здоровье, прибавила: «Брось это скверное платье и сделайся мухлисом». Затем окружили меня товарищи детства и с любопытством рассматривали и ощупывали кто фуражку, кто сюртук. Скоро мы разговорились, и за оживленной беседой я не заметил, как прошло время. Вдруг послышались крики: «Шейх… валлах…». И опять все заколыхалось. Товарищи мои быстро куда-то исчезли, и я остался один.

Под открытым небом на поляне разостлали ковры. Шейх в сопровождении своих двенадцати сподвижников вышел из дома и направился к приготовленному месту. Толпа бросилась к нему, но, встретив палки мюридов-охранителей, остановилась на почтительном расстоянии. Некоторые бросились целовать следы шейха, другие – женщины – хватали землю, по которой ступала его нога, и натирала ею головки и глазенки своих ребятишек, с целью, конечно, исцеления недугов; вообще, все глупили и усердствовали не в меру. Наконец, подошли к поляне. Один из двенадцати сподвижников выступил вперед и, стоя, подняв руки к ушам, затянул азан - созыв верующих к намазу. Каждая фраза муэдзина повторялась всеми присутствующими. Наконец, азан кончился. Водворилась глубокая тишина. Шейх, как имам, занял место впереди, все остальные позади его выстроились в прямые параллельные линии. Намаз начался. Раздался громкий звучный голос имама и гортанные, за душу хватающие звуки арабского языка отчетливо слышались среди наступившей ненарушимой тишины. После намаза начался общий зикр – духовное пение. Пропели: «Ла илаха иллаллах…» - «Нет Бога, кроме Бога единого» и проч. Сподвижники шейха продолжали пение уже одни, и это пение, сколько я помню, не только не резало уши, но даже производило приятное впечатление. Под звуки этих духовных песен в рядах мухлисов начались кривлянья, танцы, слезы и рыдания. Пример заразителен: вскоре наступило как бы всеобщее опьянение. Женщины и дети не принимали участие ни в общем намазе, ни в пении, ни в пляске; они стояли в стороне и смотрели на тамашу. Потом мне сказали, что такая сдержанность женщин зависела от моего присутствия, а то при Гаджи-Абди Эфенди обыкновенно женщины и девушки также принимают участие в общей пляске.

Мне сказали, что беснование будет продолжаться до вечернего намаза, а так как оставаться мне было не у кого, то я решился возвратиться домой, но прежде подошел попрощаться с шейхом. При моем приближении он поднялся с места и, любезно пожав мне руку, пожелал успеха в учении.

Более я с Гаджи-Абди Эфенди не виделся. Он потом распространил свое влияние на селения Корпикенд, Пичахчи и другие, собирая отовсюду обильную дань. Лет около 15 тому назад Гаджи-Абди был нечаянно убит на охоте одним из своих сподвижников. О случае этом начальство не уведомили, боясь осквернения тела святого прикосновением рук гяура – врача. После Гаджи-Абди осталось семь сыновей, не умных и не грамотных, но народ из уважения к памяти их отца продолжает тяготеть к ним, творит вместе с ними общественные намазы, беснуется и… развратничает. Да, благодаря покойному Гаджи-Абди, разврат укоренился между его последователями, и стоит какому-нибудь мухлису заразиться сифилисом и, я уверен, не пройдет года, как этою болезнью заразятся и все остальные мухлисы. Теперь же, когда работает чугунка, подобное несчастье может случиться очень легко.

Г.-б.