Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Старый Джулдаш и его сын Мамет (Продолжение)

Description

Автор: Каразин

Заглавие: Старый Джулдаш и его сын Мамет

Подзаголовок: Повесть из жизни в средне-азиатских пустынях. Продолжение

Источник: НИВА

Год издания: 1881

Номер: 41

Страницы: 894-895, 898-900

Жанр: Повесть

Categories

Аллах Аму-Дарья Бархан Батырь Бог Верблюд Военное дело Восточные слова Географические названия Гуксар Еда и напитки Жеребец Земледелие и ирригация Кабаклы (г.) Казак Колодец Кочевник Лагерь Лошадь Мерв Мулла Мултук Овца Одежда Орудия труда Отступник Оценка Печать Повесть Профессиональные группы Пустыня Работник Религия Ружье Русский Рыбак Собака Степь Стихийные бедствия Текинец Транспорт Туркмен Фауна Халат Ханым Хива Хивинец Шайка Шакал Шапка Шурахан Шурна Этнические и племенные группы

Editor

МB

Text

Старый Джулдаш и его сын Мамет.

Повесть из жизни в средне-азиатских пустынях. Продолжение.

Н.Н. Каразина.

Захватил Мамет большой косматый “гуксар” – он, ведь, с виду только велик кажется, а легкий – взвалил его на плечи и пустился бегом по окраине острова. Пробежав с версту, он вошел в воду, долго брел по колено в воде, пока все глубже и глубже становилась река, кинул гуксар, лег на него брюхом и ретиво заработал руками и ногами, так что брызги полетели во все стороны. Он держал теперь на перекоски левого фарватера, прямо на выдающуюся точку тугая, на эти синеющиеся вдали, кудреватые кусты цветущего гребенника и джида...

Высоко держит на своею головою Мамет свой косматый, вздутый плавательный снаряд...

Припал к земле Мамет – такая уже у него повадка была, совсем шакалья, подполз к самому мосту – глядит.

И точно человек... В конвульсивно стиснутых зубах – нож кровавый торчит, в руке обнаженный клынчь; рядом гуксар лежит, пробитый пулею...

Толкнул Мамет труп ногою – не дрогнул тот, не шевельнулся.

– Ну, значит совсем... чего же они его тут бросили?

Стал Мамет, - нож из зубов мертвеца тащить... Рассматривает добытый ножик Мамет и не слышит, что сзади к нему кто-то подбирается.

– А ты что это здесь делаешь, собака! раздалось у него за спиною.

Вздрогнул “двуногий шакал”, - прыснул в сторону, точь в точь, - как “тот” четвероногий, да уйти только некуда.

Сзади стоит Дауд текинец, а в кустах еще четыре черные, бараньи шапки видны... вот и сам Хаким-Мурат – борода клином с проседью.

– Э... да это ты сам, друг любезный.

Пристально, подозрительно так уставились на него глаза Хаким-Мурата, так и пронизывают насквозь... жгут – не глядят...

– А ведь ты продал нас русским, пытливо спрашивает вождь текинской шайки.

Тут и Мамет оправился от невольного испуга, сообразил в чем дело, сам окрысился... Уж очень подозрение это обидно ему показалось.

– Продал... пес! я не из таких, что своих продают собакам неверным я не продавал вас, сами не умели справиться... эдакую-то добычу упустили а еще “батырями” по всей степи зоветесь... Овец вам пасти, а не капки забирать...

– Ты! легче! остановил его Хаким-Мурат – это мурза кабаклинский виноват, это его рук дело – писал нам, что народ идет зрящий, что и оружия то нет у них с собою никакого, что, мол, голыми руками иди да забирай; писал что всего десять человек... а пальбу подняли, так больше сотни, пожалуй, оказалось.

– Всего и было десять русских. Хивинских людей нечего считать, вступился за Кабаклынского мирзу Мамет. Я ведь сам сосчитал, когда они у нас ночевали... Дым то, чай видели?

– Дым то во время заметили... Наши разделись, залегли в “куге” – глядим и каики идут... Передний каик поравнялся – мы поднялись, да изо всех мултуков разом ударили... Загалдели на каиках, замотались хивинцы, ниц полегли... Глядим, а русские – уже стоят на бортах и ружье у каждого в руках...

– Хорошие ружья... я видел как один вынимал при мне из чехла, заметил Мамет.

– Наши что с гуксарами были уже поплыли... Мало мало, - вот так как до того куста к каику подошли... Те палить стали...

– Ну!..

– Чего ну... свету не взвидели... И по гуксарщикам бьют и по нашим, что на тугае, тоже... Один валится, другой, вишь, ревет: “убили убили”! наши прятаться стали – тех вон – на гуксарах вниз водою потащило... стали на косу вылезать, а каики-то тоже идут, не стоят, - поровнялись, да опять бьют наших, уже на песке...

– Много набили?..

– Много... Вот теперь собираем ходим. Бикетай убит, Шарину бедро выворотило... Вот и Палаван наш валяется... много народу. Еще не посчитались...

Верстах в двух от берега, за крутым, подковообразным, песчаным барханом расположили текинцы свой лагерь – видно было, что издалека они пришли сюда, не одним днем путь свой сделали. Усталые кони, все долгоногие жеребцы, с подведенными от похода боками, расставлены были просторно, на прочных приколах, за щиколотку передней ноги – на жеребцах, попоны ковровые, на ушах и шеях ярко-цветные капоры. В сторонке вьючных мулов стоит несколько штук (рассчитывали, знать на большую, богатую добычу)... Из за бархана верблюд выглядывает, облезлый весь, там дальше еще пара горбатых “наров” - тощую колючку огладывает...

Споры поднялись, да пересуды, взаимные укоры... до драки дошло... за ножи было брались погорячее кто. Видит Мамет, что здесь нечего оставаться – лучше домой уходить, по добру по здорову – “силлау” – го (подарка) обещанного ждать нечего...

Как ни устал Мамет, бежавши сюда за обещанной, желанной такой наградой, своей “дуванной частью”, а сна нету к ночи...

Туда шел, - томила его надежда сладкая, дух захватывала, - назад идет, злость, досада его мучат... Свет ему не мил, все только сердит, желчь все выцеживает; там вон, на островке заросшем, шакалы собрались, далеко в ночной тишине лай да визг, да вытье слышатся...

...Сел на корточки, лицо в колени спрятал, руками голову сжал и видно по плечам и лопаткам его, судорожно вздрагивающим, что плачет бедняга, плачет горько, не слышно, сердцем, грудью наболевшею плачет, не по бабьи, глазами мокрыми.

– Маметка... голубь, милый, тронул его старый Джулдаш, а Мамет!..

Не слышит парень отцовского, ласкового призыва, а может не хочет слышать; не отзывается, - только зубы у него заскрипели...

Не один вертлявый усач ушел у него из западни, чуть было большая рыбина какая-то мотню не прорвала: ничего не замечал старик, печалясь о сыне, шевеля своими старческими, отживающими свой долгий век мозгами...

– Давно бы надо на калым копить, может ему честным пирком да и за свадебку. Накопилось бы – за восемнадцать лет, ему, бедняге, пора бы уж теперь, а вот не накопил... Сам бы пошел куда на персидскую границу добывать – стар, не гожусь в батыри; не то, что прежде бывало... прежде... Э-эх!.. Русская грань тоже куда отошла – “наши” – позабыла про ту дорогу, десятый год как последнюю шайку казаки выловили... на русские пути никто за добычею уже не хочет идти... Повезло бы счастие, дешево может пришлась какая. Идти ему в Хиву, либо в Кабаклы, в работники закабалиться к кому, у кого девочек много расплодилось, исподволь зарабатывать жену, спиною калым уплачивать... норов то у него неподходящий на такое дело, да и мне без него не жить... пмру тут на острове, пока внучат дождусь. Эх ты, бездольный сынок! Верно уж весь век свой доведется прожить без жены... Вот “люди добрые” нашлись – пообещали в долю взять за “послугу”... Дело было бойкое, клевое, - не задалось, сами влопались... Тяжело-тяжело мне расставаться с тобою, дитятко, а придется... Лучше уже я тут один промаюсь, а пущу тебя к Хаким-Мурату, или к другому кому... Иди, добывай сам, где знаешь... Ведь вот батька твой добыл же себе, в свое время, хоть и не в прок пошло, да ты иное дело... это мне, проклятому отступнику, чужие слезы отзываются, Господь наказал... на тебе, юнец, не лежит проклятия... Ты иди себе с Богом...

– ...А то, слышь, ступай же в Маур самый, понаведайся у муллы Зафира: не жив ли мол Уллухан “Берды”? коли жив, разыщи его и напомни ему про “Ивана-волка”...

– Так вот иди ты к Уллуханке, напомни, про того, что я сказывал, скажи, мол, что, коли не забыл Уллухан-Берды старые услуги волчьи, так чтобы приютил тебя, взял бы с собою в набег, на кызылбашскую грань, что ли, в другое какое место... Ты малый шустрый, из тебя знатный батырь выйдет; таким молодцем Уллухан не побрезгует...

...Плывут, с русского берега путь держат – по бокам коней большие пуки камыша подвязаны, чтобы на воде поддерживало скотину. Люди так, сами по себе плывут и за хвосты лошадей держатся, на спинах конских точно что вьюки...

...На караванный путь русский, что между Шураханом и Казалою выезжали, поживились там, чем Бог послал и назад домой возвращались... Все благополучно шло, да вот беда: стали ночевать здесь близь берега, кони совсем мол из сил выбились, да и сами заморились... женщина была у них из захваченных, русская, думали: куда ей уйти, особенно после того, как Аму-Дарья за спиною осталась, оставили на ночь без призора, да еще руки распутали; она вот, женщина эта самая, и ушла – ночью ушла.

...Сам на сына косится. Нахмурил тот брови грозно; так вот и ест глазами гостей, отрепанных, ледащих таких с виду, измокших.

Другой оборвыш и не спрашиваясь с шеста вяленую рыбину тащит да к седлу вяжет.

Джулдаш успел во время шепнуть сыну:

– Не замай, пущай их берут... нас бы только в покое оставили.

Не шепни этого отец сыну, тот бы наверное пустил в ход свой багор, скулы уже у него от злости задергались...

– Эко, ведь, беда какая! вздыхает тюркмен, а сам на котел поглядывает воровским глазом, не годится-ли...

– Был бы медный отчего не захватить, а то, вишь ты, чугунный, лошадь только заморишь под ним, себе дороже обойдется...

– Да, друг, не видали мы вашей беглянки, вымолвил Джулдаш.

– Э, да дьявол с нею... Все равно бы подохла дорогою, совсем тощая да слабосильная была. В Мауре и пары тиллей никто не дал бы.

Посидели у наших рыбаков незваные гости, рыбы набрали, без денег конечно, утащили кошемку одну рваную, что плохо лежала, не была припрятана; вместо потника, под седло, говорят, годится; спина, вишь ты, у одного жеребца дорогою сбилась...

– ...Наше место жгучее, огневое, на нем сиди смирно... Мы ведь на грани самой живем, в обе стороны хвосты беречь должны... Степь-то хошь и пуста, безлюдна, да по ней весть всякую ветром далеко разносит. Не зажмешь рта у крови – она-то, кровь эта, криклива... Год пройдет, два, - больше бывает, не подает голосу, а там, гляди, и выдалось дело... Не жить мне после этого... Да мне что, а тебе бы тогда не миновать смерти тоже... Нет, это не ладно задумал, не ладно слово вымолвил... Слава Аллаху, что хоть поздно: слово – делом не станет...

– ...И откуда добро выхватили? Думаю так, что с колодцев Бай-Мурат, либо с Таджи-Кызгана, больше не откуда... Далеконько таки забрались, не легок путь отломали... Ну и батыри же!..

– А глядеть, так плоховат народ... Не таковы, как наши, в старое время. Этот что на чалом жеребчике, это совсем с виду подросток...

– ...Уходит, вишь, завтра, бросает меня, старую падаль, на мол, околевай тут один. Вот и совестно тоже... И чего уже тут совеститься!.. Мое дело кончается, его начинается, не рука, стало быть, в одном ярме ходить... Иди-иди, голубь, пошли тебе Господь удачи да счастия... Иди!..

– ...Она самая... та, что давешние искали, да не нашли... А я вот нашел... Мне Аллах послал. Да куда суешься, чорт! Бери за ноги... Эх ты, право. Вот так... Ханым ауру , да ничего... у нас выходится, поправится...

– Пошли Господи, пошли милостивый... А то, вот что: ты поразожми ей зубы то, а я ей тепленького волью... это хорошо, ежели тепленького...

– Клади, ногами к огню ближе, - растирай на вот кошемку... три, небось, сильнее...

...Не разнимаются судорожно сжатые зубы...

Разжали чуть чуть! Мамет сейчас туда два пальца, а зубы опять стиснулись; боль смертельная, - Мамет молчит, терпит.

– Ничего, говорит, лей ей в рот, скорее, - этой шурны самой.

До света возня была такая, что у Джулдаша руки даже отнялись, а Мамет, как ошалелый стал, уж и не разберешь что только языком лопочет.

Однако, перед утренней зарею отходили таки найденную.

Накрыл ее Джулдаш своим халатом, рваным, Мамет тоже снял и свой – и ноги ей закутал.

– Пущай отдохнет... Она, понимаешь ты это, спать захотела... тс!..

– Тс! повторил шепотком и Мамет... и даже кулаком погрозил.

Уселись оба на корточках, по обеим сторонам спящей – и замолкли.

– А спина то у нее, видел?.. Это ее эти, прокляни Аллах душу их матерей, избили...

– Да пополосовали таки не мало ее, сердечную, путем дорогою-то...

– Я, ата, знаешь... Я бить ее не буду... Зачем бить... бить не хорошо, не надо...

Не мало таки пришлось возиться старому Джулдашу и его сыну Мамету с своею “находкою”. Не допытавшись от нее настоящего имени, они так и звали ее “находкою”.