Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

На войне в степи. Эпизод из ахалтекинской экспедиции

Description

Автор: анонимный

Заглавие: На войне в степи

Подзаголовок: Эпизод из ахалтекинской экспедиции

Источник: НИВА

Год издания: 1883

Номер: 46

Страницы: 1099, 1102, 1103

Жанр: Рассказ

Categories

Ага Азиат Аллах Армия Атака Атрек Базар Барышник Битва Верблюд Ветер Влага Военное дело Воздаяние Война Войско Восточные слова Враг Газета Генерал Генерал-адъютант Географические названия Геок-Тепе Голод Денглитепе Джермабское ущелье Джигит Дикарь Еда и напитки Жена Женщины Жилище и утварь Земледелие и ирригация Камыш Караван Каспийское море Кладбище Климат Книга Колодец Кочевник Красноводск Кувшин Кумыс Купец Лавочник Лагерь Лихорадка Лошадь Маклак Медицина Михайловский залив Мулла Наездник Нападение Оазис, ахал-текинский Облава Ожесточение Опасность Оружие Отряд Охрана Оценка Петрусевич Печать Подвиг Покупщика Промышленник Противодействие Профессиональные группы Пустыня Рабство Раковина Религия Русский Сабля Сад Саксаул Самооценка Свалка Секазьяб Сила Скобелев Солдат Солнце Солома Степь Стихийные бедствия Стычка Сумбур Текинец Торговец Транспорт Туркестан Успех Фауна Флора Хворост Хива Хищник Шайка Экспедиция, ахал-текинская Этнические и племенные группы

Editor

МB

Text

На войне в степи.

(Эпизод из ахалтекинской экспедиции).

Михайловский залив, получивший для нас большое значение в последнюю ахалтекинскую экспедицию, вдается в землю, далеко не отличающуюся красотою местоположения. Холмистые берега его песчаны и почти совсем лишены растительности. Куда ни взглянешь – песок, желтый, сыпучий песок и никакой зелени. Один сахасаул, жалкий, жесткий сахсаул, имеющий вид низкого кустарника, кое-где протягивает свои тощие ветви и чуть разнообразить унылый вид бесплодной пустыни. Примкнув к песчаной почве и разростаясь на ней, по мере возможности, он жалобно растопыривает ветви и смиренно выносить палящие лучи солнца, отсутствие влаги и ветер пустыни. Вблизи залива, пресной воды достать негде. Жители отправляются за двадцать верст, к колодцам урочища Мулла-Кары и оттуда добывают воду себе и домашней скотине. Но что красиво здесь, - это море, Михайловский залив. Неизмеримая полоса вод, прозрачных до изумительности. В тихий, ясный день, оно все словно горит и светится от отражающегося в ней солнца, в непогоду – высоко встанет, раскачается, заиграет волнами и далеко, далеко слышится его грозный говор, дикий всплеск, величавое волнение. ...Я был поражен прозрачностью вод залива; на глубине двух саженей и более, дно виднелось как на ладони, можно было рассмотреть каждый камешек, каждую раковинку, лежащие на песке. Говоря о местности, надо сказать что-нибудь и о жителях; они мне не понравились. Здесь смешение различных народностей и каждая из них как будто утратила свою первобытную оригинальность. Дух расчета проник и сюда, в этот отдаленный угол, и очень быстро поработил себе остальные черты характера здешних обывателей. Выгода стала у всех на первом плане; корыстолюбие затмило все общественные добродетели. Надо видеть как хитрят и лукавят друг перед другом разноплеменные торговцы, как стараются провести друг друга, как наровят понизить цену покупаемых и возвысить продаваемых предметов, и невольно придем к заключению, что пришлые дикари и цивилизованные маклаки сходятся в понятиях: что можно и что нельзя делать, не роняя собственного достоинства. Во всяком случае приходящие с караванами туркмены хорошему не научатся у пограничных промышленников. С пришедшим караваном, против обыкновения, прибыли женщины и дети. Между первыми, особенное внимание мое обратила на себя молодая, черноокая красавица, с необыкновенною горячностию прижимавшая к груди свое двухлетнюю прелестную девочку; несколько в стороне от нее стоял смуглолицый, статный туркмен, громко торгуясь с маклаком-торговцем. Очевидно он навязывал ему какой-то привозный продукт, ценность которого превышала оценку барышника. Я не слушал их спора и любовался красавицей. В чертах ее смуглого, прекрасного лица была такая поразительная гармония, в больших, черных глазах было столько жизни и силы, что я положительно загляделся. Впрочем я мог без стеснения рассматривать ее, - глаза и мысли бедной женщины был всецело обращены в сторону торгующихся. Казалось там решался вопрос об ее существовании, на весах маклака-барышника лежала жизнь и смерть ее. Я тоже невольно повернул туда голову. Торговец смеялся, суровое лицо туркмена выражало негодование.

– О чем они толкуют? Спросил я, обращаясь к одному из местных жителей, праздношатающемуся по базару.

– Да вот двухлетнюю девочку свою навязывает в промен муки, равнодушно заметил тот, переминаясь с ноги на ногу.

– Девочку! Воскликнул я с удивлением.

– Чему вы удивляетесь, ведь это азиаты! В земле их нынче голод; все посевы за лето выжгло солнцем, кормиться нечем, а дети на шее. Случается, в голодное время туркмены хуже вещи выделывают; возьмут ребят своих, свяжут и бросят подле какого-нибудь кладбища, чтобы не быть свидетелями их смерти. Еще мальчика скорее пожалеют – продадут по крайности другому какому-либо племени, а на девочку так и покупщика не найти, девочкам в такие поры совсем плохо приходится.

– Что же лавочник видно не соглашается на сделку? Спросил я, по мрачному лицу туркмена угадывая, что оригинальный торг не состоялся.

– Как видите, и не мудрено. Был здесь случай: один бездетный купец сжалился на малюткой и окупил ее у голодных родителей. Девочка подросла, к ней привыкли, ее полюбили, избаловали, думали совсем усыновить, да и она привязались к своим воспитателям, - а тут настали богатые плодородные года, туркмены поправились, пришли с новыми караванами, девочку вызнали, сманили, а может увезли насильно и она пропала из виду. До сих пор еще купец и жена его горюют о потерянном приемыше. Кому же придет охота после этого принимать на себя напрасную обузу.

Я снова взглянул на интересовавшую меня женщину; лицо ее страшно побледнело, алые губы судорожно сжались.

– Ну, эта не даст бросить на кладбище свое детище, пробормотал я понижая голос. Эта будет грудью отстаивать жизнь своего ребенка.

– Да, если на нее посмотреть. Туркмены не очень то слушаются жен. Взгляните с каким трепетом смотрит эта женщина на мужа, она и сама не рассчитывает поколебать его решимость.

...

– Иди сюда Бузулай... иди! У нас есть деньги на муку, нам ничего не нужно, продолжала бедная мать показывая мужу пучек кредиток. Аллах спас Джами от иноземного рабства. Аллах велик, он не допустил, чтобы в конец разбилось сердце несчастной Зюлейки!

...Суровое лицо туркмена на минуту смягчилось в выражении.

– Ты дал деньги? обратился он ко мне с вопросом.

Я молча кивнул головою.

– А что ты от меня за это хочешь? подозрительно и недоверчиво осведомился он.

Бузулай пристально посмотрел на меня, потом сообразительно приложил руку ко лбу и сердцу.

– Русский Ага добрый человек, промолвил он с худо скрытым волнением. Аллах запишет в книгу судеб его милосердное дело и рано ли, поздно ли даст ему воздаяние.

Мне стало неловко, я отвернулся и напутствуемый восторженною благодарностию Зюлейки, скрылся с базару.

Купеческие караваны не приближались более к нашей границе, торговля с Хивою и туркменскими соседними племенами, и без того производившаяся туго, прекратилась совершенно; тяжелый, степной путь сделался положительно непроходим, по причине беспрерывных набегов разбойничьих шаек туркмен, и по всему протяжению туркестанской границы заговорили о предстоящей экспедиции.

Экспедиция, вызванная желанием правительства обеспечить торговлю с Хивою, действительно осуществилась. С 1879 года началась уже вооруженная демонстрация русских. Отряд наш двинулся в степь, прошел пески и вступил в солончак, более удобный для движения, но резко отличающийся своим черным цветом от предшествовавших ему желтых холмов. Дорога однако не выиграла от того; безводье пустыни составляло по прежнему непреодолимую трудность; колодцев по близости не оказывалось, а которые и были, не могли радовать нас, так как соленый вкус заключающейся в них воды был до того противен, что даже лошади и верблюды отказывались утолить ею жажду. Измученные солдаты наши выдержали несколько стычек с неприятелем, заставили джигитов бежать в более отдаленные калы, захватили Дузолум в долине Сумбура, у притоков Атрека, и не могли проникнуть далее, за недостатком подвоза съестных и боевых припасов. Положение было опасное. Враждебные нам племена сосредоточили все силы, среди ахалтекинского оазиса, в 387 верстах от Каспийского моря, образовали неприступную твердыню из своей крепости Геоктепе и оттуда громили нас частыми набегами. ...Под стенами Геоктепе должна была решиться участь текинцев, быть ли им по старому грозой пустыни, или обратиться в орудие русской государственной власти, взявшей на себя великую задачу умиротворить среднеазиатскую низменность. ...По всему протяжению ручья идут поля и сады текинцев; каждое становище их окружено богатыми посевами джугары, растущей по охраной вооруженной силы своих оседлых возделывателей. Охрана эта, в сущности направленная против воровских кочующих племен, не всегда уважающих чужую собственность, даже если владельцами ее оказываются свои же соотечественники, теперь имела совершенно другое значение. Обыкновенные хищники искали и нашли приют за стенами укрепления и готовы были отстаивать кровию и оружием неприкосновенность их. Геоктепе, как большой муравейник, кишмя кипел народом. Лихие туркменские наездники то и дело шныряли в окрестностях. Зоркий глаз их следил за каждым движением русских; бесстрашная отвага их не терялась от меткости русских выстрелов. Однако, не смотря на все препятствия, генерал-адъютант Скобелев придвинулся к Секазъябу; селение Янчикала был отбито и занято, а вслед затем и Денглитепе, и не смотря на упорное сопротивление текинцев, перед самим становищем их выстроился ряд грозных параллелей, выразивших предпринимаемую нами атаку. Я не останавливаюсь в описании частностей отдельных битв – они знакомы всем русским из донесений и были в свое время перепечатаны во всех газетах. Довольно, мы шли вперед медленно, но неуклонно; месяцы проходили, но в них каждый час был для нас отмечен подвигами. Успех русского оружия был несомненен, но понятно не мог быть куплен дешевою ценою. Текинцы дрались отчаянно; пренебрежение их к смерти было изумительное; но мужественно, смело и решительно выдерживали войска наши это состязание и самоотверженно шли к цели, разбивая всякое противодействие. Всякая новая стычка уносила за собою жертвы, но эти жертвы только разжигали непоколебимое усердие воюющих, только возбуждали взаимное их ожесточение. ...Лагерь не только спереди, но и с тылу находился в беспрерывной опасности. Нужно ли было отправляться за хворостом и камышом по отвратительной дороге Джермабского ущелья, мы принуждены были держать ухо востро, чтобы не наткнуться на шляющиеся шайки геоктепенских делибашей, жадно ищущих случая, где-нибудь застать врасплох неприятеля и по частям раздавить его своею численностию. Надо ли было предпринять новую рекогносцировку, - и мы могли быть уверены, что обширные сады Геоктепе наполнятся вражескими соглядатаями, из за стволов дерев, из за группы кустов высунутся смертоносные шашки, и малейшая оплошность с нашей стороны будет стоить нам жизни. Но не всегда оплошность была причиною свалки с текинцами; враги наши были хитры и лукавы, имели огромное преимущество над нами, - численность, и задались целию пускать ее в ход при всяком удобном случае. В виду целой армии они не страшились делать нападения, а на отдельные отряды так положительно устраивали облавы. Трудно было предвидеть где кроется западня, неприятель мог встретиться нам ежеминутно и повсеместно и как осторожны и предусмотрительны мы ни были, эти встречи всегда казались нам неожиданными. Таким образом храбрый генерал Петрусевич пал жертвою внезапности появления врага, точно из под земли выросшего перед нами во время рекогносцировки и положительно осыпавшего нас в садах Геоктепе. Свалка была убийственная, ожесточенная; врагов явилось такое множество, что у нас зарябило в глазах от на-голо обнаженных из шашек. Бой продолжался не долго, силы были слишком неравные. Петрусевич был убит на повал, множество наших пало на месте...

...земляной пол и глиняную стену... ...Я наткнулся на небольшой кувшин, наполненный какою-то жидкостью, и поднес его к губам. Это был кумыс, любимый напиток азиатов. Чья сострадательная рука положила повязку мне на голову, подкинула горсть соломы мне под изголовье, поставила кумыс для утомления моей жажды? И наконец, что я еще дышу и существую, обязан ли я состраданию или какой-нибудь задней мысли врагов моих? Не сберегают ли меня для допросов и пытки? Все эти вопросы разом охватили меня. Мороз прошел у меня по коже, лихорадка стала знобить, мысли мои терялись. ...непривычное питье кумыса опьяняло меня... ...в течении этой поры могли совершиться важные перемены, осажденные текинцы могли иметь не одно кровавое дело... ...Быть обреченным на голодную смерть, лежать раненым, беспомощным и забытым, или умереть в пытке – трудно решить, что лучше?

– Не узнаешь? но ты можешь отвечать, и то хорошо, значить ты не умрешь от раны, мы подняли тебя еще во время, Аллах благословил мои старания... Дай мне осмотреть твою голову.

Она ловко сняла у меня перевязку, обложила мне рану каким то принесенным снадобьем, обвязала ее снова и заглянула в кувшин.

– Ты пил сегодня? это хорошо... продолжала она тоном доброй няни, утешающей страдающего ребенка. Это придаст тебе силы, сделает боль нечувствительною... я уже начинала бояться за тебя.

Она боялась, следовательно эта женщина в самом деле принимала во мне искреннее участие, следовательно вопрос ее, долженствовавший пробудить во мне какие-то воспоминания, доказывал, что мы были не совсем чужды друг другу. Я пристально взглянул ей в лицо, слабо мерцавший огонек не вполне освещал его, но и при таком освещении оно могло назваться поразительно прекрасным. В памяти моей вдруг воскрес образ пленительной Зюлейки. Я быстро схватил ее за руку и воскликнул.

– Теперь я знаю кто ты... я тебя видел раз в Красноводске.

Она улыбнулась.

– Значит помнишь?

– Помню... еще бы!

– Веришь, что я желаю тебе добра?

– Верю.

– Так слушайся меня во всем и будь покоен, ты здесь в безопасности.

– Я в Геоктепе?

– Да.

– Каким образом ты попала сюда?

– Наше племя бежал от нападения русских.

– Твой муж, не правда ли, сражается тут же, в рядах текинских воинов?

– Да.

– Он находился в отряде, с которым мы встретились в садах крепости?

– Да.

– Много русских попало тогда в плен?

– Я знаю только тебя, до других мне нет дела.

Я пристально взглянул на нее, она отвернулась.

– Скажи, Зюлейка, мои товарищи погибли? спросил я с стесненным сердцем.

– Не знаю, уклончиво ответила она.

... Она молча пожала плечами.

– Бузулай случайно нашел тебя между телами, сообщила она. Он рассказал мне, мы уговорились ночью, потихоньку, схоронить тебя, но ты оказался жив, затем мы перенесли тебя сюда, в этот погреб...

– Знают о том текинцы?

– Нет, мы сделали это в тайне.

– Но если тайна обнаружится?

– Погреб лежит в стороне и отдан в наше распоряжение; я одна хожу сюда, за мной никто не следит, у всех свои заботы... разве ты сам выдашь себя...

...

– Нет не положат, грустно подтвердила она. Не к тому идет дело, чтобы копить запасы.

– Разве осада подвинулась?

– Геоктепе не устоять... уже две дыры пробиты в крепости.

– ...Наши день и ночь работают исправляя стены... народ измучился... русские так и мечут огонь... много текинских джигитов не стало.

– Но Бузулай цел?

– Аллах сохранил его.

– Он сюда не заходит?

– Нет, он всегда впереди текинских воинов.

– ...Будь покоен, старайся заснуть и надейся, - Зюлейка тебя не забудет.

...Я все таки сделался покойнее. Близость хоть одного, дружелюбно расположенного ко мне человека, как то отрадно подействовала на меня.