Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

На войне в степи. Эпизод из ахалтекинской экспедиции (Окончание)

Description

Автор: анонимный

Заглавие: На войне в степи

Подзаголовок: Эпизод из ахалтекинской экспедиции. Окончание

Источник: НИВА

Год издания: 1883

Номер: 47

Страницы: 1127, 1130, 1131

Жанр: Рассказ

Categories

Аллах Башня Белый Царь Битва Бутылочка, фарфоровая Верблюд Влияние Военное дело Вожак Война Восточные слова Враг Всадник Вылазка Географические названия Геок-Тепе Город и архитектура Гостеприимство Джигит Дикарь Еда и напитки Жилище и утварь Защита Землекоп Караван Кибитка Климат Костер Кочевник Крепость Кумыс Мерв Минарет Мулла Набег Наречие, туркменское Начальник Обычаи и обряды Охотник Охрана Оценка Погреб Покорность Покровительница Политика Профессиональные группы Пустыня Религия Русский Сабля Самооценка Соглядатай Степь Стрельба Таган Текинец Транспорт Туркмен Укрепление Фауна Фольклор Фронт Холод Храбрец Цивилизация, русская Штурм Экспедиция, ахал-текинская Этнические и племенные группы Язык

Editor

МB

Text

На войне в степи. Эпизод из ахалтекинской экспедиции.

Окончание.

Геоктепе падет, сколько бы ни чинились его мощные стены. Храбрые обитатели его принесут покорность Белому царю и откажутся навсегда от своих смелых набегов. Дикий край этот расцветет под влиянием другого духа и уже не грозная сила русского оружия, а миротворное влияние русской цивилизации будет царить здесь, над этими полумладенческими племенами.

...Я опять прибег к спасительному напитку, благотворную силу которого успел уже испытать на деле. И на этот раз питье освежило меня.

...Я не настолько знал туркменское наречие, чтобы свободно изъясняться на нем или вполне понимать быструю речь моей покровительницы, однако все же мог уловить главный смысл сказанного и пополнить его своим соображением.

В первый раз неприятность положения текинцев представилась мне во всей ясности. Бедный, храбрый Бузулай! Несчастная, мягкосердая Зюлейка! И им, пожалуй, придется разделить общую участь своих соотечественников. Ужасы штурма обрушатся одинаково на всех, от них не уйдет ни один житель крепости. Впрочем текинцы сознают уже близость такого исхода, они приготовлены к нему и продолжают отстаивать Геоктепе единственно ради сознания долга и очистки совести. А я то, что буду делать я в промежуток этого страшного для всех времени? неужели лежать слабым, больным, беспомощным?

...

– Без этого нельзя, наши шашки рубят глубоко... но худшая пора для раны прошла...

Она придвинула таганок, сняла бинты с головы моей, осветила рану и с минуту внимательно ее осматривала. Казалось, состояние ее удовлетворило ее; потом она вынула из-за пазухи странного вида фарфоровую бутылочку, откупорила ее и пролила мне на больное место какую-то ароматическую жидкость. Острая боль унялась почти мгновенно.

– Ну что, теперь лучше? ласково спросила она.

– О, значительно лучше, ответил я.

– А есть хочется?

– Нет еще.

– Погоди, ты скоро почувствуешь голод, знобить тебя вероятно сегодня не будет.

...

– Мало хорошего, печально ответила она. Русские не перестают рыться, прямо в виду текинских воинов... Наши вздумали напасть на землекопов, но принуждены был уйти... Нет места в крепости, где бы мы могли укрыться от выстрелов.

– Была новая вылазка?

– Нет.

– И не предвидится?

– Нард ропщет... воины отказываются выходить на битву.

– Стало быть текинцы сдадутся.

– Никогда. Храбрый начальник не потерпит такого сраму... Бузулай и лучшие джигиты все на его стороне... они будут защищаться до последней возможности.

– А если взорвут крепость?

Она с недоумением посмотрела на меня.

– Понимаешь ли, если русские поднимут на воздух ваши стены?

– Тогда мы уйдем в пески... там дорог много... враги устанут преследовать нас... огонь их орудий остынет в пустыне... текинские шашки не дадут им приблизиться.

Я сомнительно шевельнул головою.

– Едва ли, лучше бы вам сдаться, тихо промолвил я, давая щекотливый совет. Русские не тронут побежденных: вы и ваше имущество, все останется цело. К чему напрасно проливать кровь, право сдавайтесь...

– Оставь это, резко произнесла Зюлейка. Ты как друг выручил нас в тяжелое время и мы не забыли твоей услуги и отплатили тебе при случае, остального не касайся... И так лукавые языки поселяют раздор между нашими воинами... не все, как Бузулай, готовы отдать последнюю каплю крови за независимость своего края... Когда дела идут тихо, измена легко закрадывается в души... а добровольно сдать Геоктепе было бы тоже, что изменить краю.

– Но у вас его все равно отнимут и тогда будет хуже.

– Да свершится воля Аллаха! Наши по крайней мере отступят с оружием в руках...

Она снова приподнялась и двинулась к выходу.

– Зюлейка, ты уже оставляешь меня, жалобно произнес я, протягивая к ней руки. Неужели я буду лежать взаперти, если над тобою разразится горе, и буду лишен сил и возможности чем-нибудь помочь тебе?

Грустная улыбка скользнула по лицу ее.

– Выздоравливай, ты сам еще нуждаешься в помощи, ответила она приближаясь к дверям. Я дам тебе знать, если произойдут перемены... пока оставайся здесь, обо мне не заботься... пока жив Бузулай, я на судьбу не пожалуюсь.

Текинцы отказываются производить новые вылазки; в стане геоктепенских воинов много недовольных; удалому начальнику приходится не легко возбуждать в подчиненных с часу на час угасающее мужество; Геоктепе близок к падению, мысленно повторял я... И все таки есть горсть храбрецов, предпочитающих смерть и даже изгнание, открытому признанию себя побежденными! Эти дикари странный нард! Они лучше расстанутся с родиной, чем подчинятся иноземной воле. Однако и мое положение здесь незавидно. Узнают враги, что я пользуюсь в среде их правами гостеприимства, то без всякого сомнения безжалостно укокошат меня... Но что я говорю о себе, не тысячу ли раз хуже положение Зюлейки? Куда денется она, молодая, прекрасная, с детьми на шее, если в пору штурма судьба лишит ее мужа и разбегающиеся текинцы увлекут за собою в степи? Воображение невольно унесло меня в текинские пески и представило личность моей покровительницы, окруженной множеством напастей.

Подле рва были разведены костры, у которых копошились женщины и дети. На лицах их заметно было уныние. Какие-то старушонки в слезах связывали узлы, в которых, по-видимому, заключался весь скарб их. Подле терлись другие женщины, тоже занятые укладкою. Они по временам разговаривали между собою, но звуки произносимых ими слов не долетали до моего слуха. Неподалеку от меня лежали верблюды, задумчиво пережевывая жвачку. Я опять отстранился от отверстия, - глаза, привыкшие к темноте, не выдерживали долгого света. По моему соображению, виденная мною местность должна была находиться около северного фронта крепости; отсюда в небольшом расстоянии лежали пески, последняя надежда текинцев. Сюда только изредка долетали русские пули, следовательно здесь сравнительно было безопасно. Этим объяснялось и переселение семей текинцев. Но для чего связывали они узлы, зачем укладывали вещи во вьюки, почему вся эта женская группа хлопотливо ворошила несложное добро свое, словно собираясь в дорогу? Этого я понять не мог. На кострах готовился обед, но об нем как будто не думали. Дети, прижавшись в уголок, испуганно молчали. Кое где раздавался, правда, по временам, крик младенца, но и тот стихал, не привлекая к себе внимания. Я опять приблизил глаза к скважине, интересуясь узнать, нет ли по близости Зюлейки; но ее там не было. Во всей группе тоскующих и хлопочущих женщин я не нашел лица, похожего на мою прекрасную туркменку. Где, могла быть она в эту минуту? Какие заботы удерживали ее в другом конце укрепления? Неужели она совсем не явится более навестить меня? Последняя мысль была более чем неприятна. Помимо нужды моей в сочувствии этой женщины, я ощущал вообще потребность видеть ее. Наружность ее, голос, манера говорить, – все в ней привлекало меня. Присутствие ее как то отрадно действовало на мои нервы. Я опять взглянул на холмы; из за них выглядывали строения Гекотепе, его минареты и башни, с которых производились наблюдения за действиями русских. Но в настоящую минуту оттуда никто не показывался. Я оставил свой наблюдательный пост и в изнеможении опустился на землю. Отдых был мне необходим, неокрепшие силы не выдерживали долгого напряжения. Однако оправившись, я счел нужным снова подняться на ноги и посмотреть в скважину. По изрытой городской дороге шли две женщины с ношею на голове, за ними плелась красивая четырехлетняя девочка, держась за складки материнской одежды. Женщины медленно подвигались, ведя между собою серьезный разговор. Я стал прислушиваться.

– Так ты и укладываться не будешь? спросила одна из них, осторожно спускаясь с холма. Ты не боишься остаться?

– До сих пор пробыла, чего теперь бояться? ответил знакомый мне голос.

– Но ты слышала, что говорили на площади? Народ не хочет ждать более. Русские стянули все силы к крепости, у наших нет таких орудий... если начнется опять стрельба, рушатся последние наши кибитки... подкреплений не шлют из Мерва... ворвется враг, так и спасаться будет поздно.

– Я не слушаю, что говорят трусы, с меня довольно слов Бузулая и его начальника, непреклонно возразил знакомый мне голос.

– Ты будешь раскаиваться, Зюлейка.

– Мне пришлось бы раскаиваться, если бы спасаясь в песках, я услышала, что Бузулай убит или ранен, и я не нахожусь подле.

– Разве ты можешь помочь ему?

– А разве мы до сих пор не помогали?.. Кто готовил пищу воинам, кто ухаживал за больными и ранеными, кто чистил оружие, точил шашки, как не мы, женщины? Когда мужчины заняты битвой и все руки направлены к защите, края, женщинам стыдно уходить и прятать свое имущество. Всякая помога дорога в свою пору.

Разговаривающие поравнялись с погребом, предо мной мелькнуло серьезное, энергичное лицо Зюлейки.

Я словно прирос к своему месту.

– Ну что? крикнули им на встречу собравшиеся у рва текинки.

– Ночью двинется караван, ответила собеседница Зюлейки.

Наступил общий говор: женщины и дети обступили новоприбывших, разузнавая и расспрашивая их обо всем обстоятельно. Вскоре образовался такой шум, что отдельные речи текинок сделались неуловимы. Казалось, в сущности большинство из них было радо убраться подальше от опасности и менее думало об остающихся, чем о собственном спасении. Эгоизм столько же свойствен дикарям, как и более цивилизованному обществу. Способность к самоотвержению везде редко проявляется. Зюлейка опустила на землю ношу и мрачно оглядывала своих соотечественниц.

– А мужчины разве не пойдут с нами? возвысился из толпы чей-то голос.

– Неизвестно... Мулла не пускает... народ собрался и толкует на площади... начальники уговаривают сделать последнюю вылазку...

– Хоть бы нас отпустили... нас то из-за чего морят... все равно от вылазки добра ждать нечего... Если бы можно было одолеть пришлого врага, так давно бы одолели его, не допустив к стенам Геоктепе... Против Аллаха не пойдешь... Он насылает гибель краю... надо покориться. I

– А все таки без мужчин худо, заметила какая-то старушка. Как пойдет караван без вожаков и охраны? Надо выпросить хоть часть воинов... охотников я думаю много найдется...

Я не спускал глаз с Зюлейки; она молча стояла на холме, положив руку наголову своего ребенка, и мрачно слушала раздающиеся кругом замечания. Холодное презрение выражалось на лице ее. Казалось, этот говор, хлопотня и сборы раздражали ее и если она продолжала стоять на месте, молча наблюдая за всем происходящими, то имела на это свои причины, далеко отстоящие от всякого любопытства. Раза два или три повела она глазами в мою сторону; я невольно отстранился от отверстия и, шатаясь и опираясь на стену, побрел отыскивать свой угол. Лежащие на земле сосуды напомнили мне о забытом обеде; я сел и с аппетитом принялся за еду; затем, снова склонившись на солому, задремал очень сладко.

Сильный шум перед погребом разбудил меня. Должно быть наступило время отправления каравана. Нестройный говор сотни голосов, топот, беготня, отдельные крики, звук разбивающейся посуды, все это слилось в одно чудовищное целое, по всему была заметна лихорадочная торопливость. Казалось отъезжающие боялись, чтобы отправление их не встретило новых препятствий, не подверглось бы новой отсрочке или не было бы отменено вовсе. Огонь от зажженных костров бросал желтый свет в дверную скважину моего помещения; иногда ветром наносился целый клуб дыма, светящаяся полоска на стене темнела и наступление сумерек становилось очевидным. Я сел, освежился питьем и стал от нечего делать слушать. Мало по малу караван собрался и двинулся но окраине рва к северной оконечности крепости. Шумный говор затих; проводы кончились; последние ряды навьюченных верблюдов, тяжело ступая, оставили холмистую покатость и скрылись в противоположном ко мне направлении. Вокруг погреба воцарилась опять мертвая тишина. В эту минуту дверь его с шумом отворилась. Костры по близости медленно догорали.

– Поел ли ты сегодня? послышался передо мною голос Зюлейки.

– Да я ел и чувствую себя лучше, отвечал я.

– Попробуй встать.

Я оперся на стену и стал на ноги.

– Можешь идти?

– Не знаю... ноги еще слабы.

– Выходи на воздух, увидим.

Я двинулся к выходу и ступил на мягкую землю. Холод ночи охватил меня. В глазах у меня помутилось.

– Ну что... Каково? Тяжеленько?

– Тяжело, но может быть это только в первую минуту... я чувствую, что оправляюсь.

– Оправься, тебе предстоит пройти много... ты должен вернуться к своему племени.

Я вскинул на нее глазами, бледный свет догорающего костра ложился на лицо ее; оно казалось сурово и спокойно.

– Я исполнила обязанность, вменяемую Пророком, за услугу отплатила услугой, медленно произнесла она, уставив на меня черные прекрасные глаза свои; теперь мне заботиться о тебе нечего... Ты жив, здоров и с часу на час будешь менее нуждаться в помощи. Я проведу тебя до линии русских окопов и оставлю... ты не должен служить мне помехой... я довольно о тебе заботилась, теперь нужно думать о другом... Ты, надеюсь, не выдашь нас?

– Можешь ли ты спрашивать об этом, Зюлейка? Можешь ли хоть на минуту предположить это?

– Я и не предполагаю. Впрочем, если б ты и выдал, русские не успели бы воспользоваться твоею изменой. У нас остались одни джигиты, а они не замедлять выйти на бои, кровавый, жестокий, может быть последний бой, которым должна решиться участь Геоктепе.

– Господь да сохранит тебя, Зюлейка! Да спасет Он тебя и твою Джами и твоего храброго Бузулая! заметил я и голос мой невольно дрогнул под наплывом различных ощущений.

– Ты готовь идти?

– Готов.

– Дай я накину на тебя покрывало, оно легко я не стесняет в движениях, а в случае нужды скроете тебя от глаз наших соглядатаев.

Я беспрекословно повиновался. Она взяла меня за руку и повела ко рву, усеянному остатками разобранных кибиток, обломками глиняных сосудов, клочьями рваной одежды. Множество вещей, приготовленных к отправке, связанные тюки и вьюки, запасы кумыса и многое другое, очевидно оставшееся за недостатком поместительности на спинах верблюдов, валялось тут не прибранное, в беспорядке. Вероятно избыток седоков принудил караван расстаться с частью поклажи. Далее дорога шла мимо ретраншементов к знаменитой площадке, на которой собирались геоктепенские вожди и народ для совещаний. Мы вступили на площадку и защищаемые темнотою ночи безопасно прошли ее. За площадью находился ряд полуразрушенных кибиток, окаймленных небольшим валом. За валом сидело несколько человек вооруженных текинцев. Заслышав шаги, они обернулись и окликнули нас.

– Это я, Зюлейка, жена Бузулая, спокойно ответила моя покровительница.

Нас пропустили. Подле редута мы встретили целую группу всадников, возвращающихся с осмотра окрестностей. Зюлейка толкнула меня за выступ стены и остановилась. Последовал новый оклик, на этот раз сопровождаемый упреком в безумном шатанье по становищу. Зюлейка назвала свое имя и нас не задержали.