Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

На Тузду-куле(Очерк из жизни киргизов)

Description

Журнал для всех

1900 № 1

Categories

Администрация Айран Аксакал Аллах Аральское море Аул Ашать Байгуш Баранта Барашек Батырь Биш-Тиряк Борец Верблюд Волк Восточные слова Географические названия Джигит Еда и напитки Жених Женщины Жилище и утварь Калым Караван Кибитка Киргиз Ковыль Корова Костер Котел Кочевник Кузу-Курняч (аул) Кулан Кумыс Ложка Лошадь Лунь Наездник Область, тургайская Обычаи и обряды Одежда Охота Оценка Памир Подушка Политика Политические и общественные организации Проводник Профессиональные группы Птица Религия Седло Собака Таксыр Тигр Транспорт Тузду-Куль (озеро) Тумак Турсучек Уезд, иргизский Улюншь Утагас Фауна Флора Фольклор Хан, хивинский Чайник Чекмень Шайтан Этнические и племенные группы

Editor

OJ / МВ

Text

Два года тому назад, во время поездки своей в Тургайскую область, я с товарищем, остановился на несколько дней у киргиза Чингельской волости* (Волость Иргизского уезда близ Аральского моря), Сейдагула. Это оказался гостеприимный, веселый и заботливый хозяин: каждый день он кормил нас молодым барашком, поил кумысом и придумывал то одни, то другие развлечения... Мы катались верхом, слушали киргизские сказки и легенды, наслаждались пением и музыкой улюншей *(народные певцы), смотрели борьбу и ездили на охоту.

В одну из таких охот мы расположились близ горько-соленого озера Тузду-куля. Уже смеркалось. Проводника наш, Карман, где-то отыскал пресной воды и, вскипятив чайник, принялся за приготовление ужина; а мы растянулись близ пылающего костерка и, дымя папиросами, чутко прислушивались к голосам степной ночи. Эти голоса крайне однообразны: шарахнется лунь, прокричит верблюд, крякнет изредка утка, или просвистит в воздухе своими упругими крыльями стая водяной птицы, - и опять тихо...

Тишина убийственная. Временами становится даже жутко, и только чавканье лошадей действует несколько ободряюще...

Карман склонился над котелком и внимательно помешивал в нем ложкой.

— Таксыр* (господин ) заговорил он, обращаясь ко мне.

— Что?

— Спишь?

— Нет, не сплю!

— У тебя жена есть?

— Есть. А что?

— Так... и я жениться хочу... Надо калым* (выкуп за невесту ) давать, - калыма нет! Карман задумался.

— Таксыр! начал он снова, после маленького молчания.

— Ну?

— Отдай пух с птицы, - я сделаю подушку на седло. У меня подушка плохая, из бараньей шерсти. Ты мне даешь пух, а я с тобой буду ездить на охоту! Карман все знает, Карман ночью видит, как волк идет в стадо...

Я пристально взглянул на Кармана и заметил, что из его глаз текут слезы...

— Ты что это плачешь, Карман? спросил я.

— Махин хорош, таксыр!

— Над ним ты и плачешь?

— Нет, таксыр, горе есть...

— Какое?

— Когда я уезжал, с тобой - ходил к Ханифе... Она ткала чекмень (сукно из верблюжьей шерсти), Ханифа хорошо ткет чекмень! У нее руки быстры, как ноги кулана* (дикая степная лошадь, сохранившая доселе близ Аральского моря и на Памирах ). Она говорила мне: «Карман, давай калым: я замуж хочу. Не даешь калым - я выйду за другого!... Ханифа хорошая девушка, - отец у ней шайтан* (дьявол, черт )».

— Ну, как же ты думаешь?

— Не найду калыма - украду!

— А не отобьет?

— Отобьет, таксыр... У него много родни.

— Тогда надо другую сватать.

— Ханифа хорошая девушка... Скажу отцу: «Не даешь мне твою девку, тебя зарежу…»

Карман глубоко вздохнул, и снова на его глазах заблестели слезы.

— Нет... не зарежу... сказал он, помолчав немного: - он сильный... У него много родни... Кузу-Курняч украл Баяну, и его зарезали на Бишь-Тиряке.… У меня родни нет!

— Это что за Кузу-Курняч?

— Батыр (богатырь, удалец ).

— Так что же, он украл жену?

— Украл, таксыр, и его зарезали на Бишь-Тиряке.

— Давно это было?

— Ой-бой, давно... Аксакалы* (белобородые старики ) помнят,

— Как же это было? Ты знаешь?

— Знаю таксыр!

— Расскажи, Карман!

— Хорошо, таксыр, буду рассказывать... Ханифа далеко - она не услышит!

— Два киргиза, Сарабай и Карабай, начал Карман, - были большие приятели. Часто они ездили вместе на охоту за волками и лисами и часто кунакствовали. Однажды, когда жены их были беременны, они возвращались домой после удачной охоты.

— Карабай, сказал Сарабай, - ты хороший человек, - давай будем родными!

— Ты говоришь верно, ответил Карабай. - Я давно хочу с тобой породниться... Если у одного из нас родится мальчик, а у другого девочка, - мы их сосватаем.

— Я так и думал! сказал Сарабай. - Да будет благословенно имя Великого Кудая* (бог)! Через некоторое время у Карабая родился сын Кузу-Курняч, а вскоре после этого и жена Сарабая разрешилась от бремени дочерью, которую назвали Баяной. Не прошло и месяца после этих семейных радостей, как Карабай съел нехороший кусок и умер...

Дети росли вдали друг от друга, и Кузу-Курняч не знал об уговоре между его отцом и Сарабаем. Так протекло много лет; аул Баяны откочевал далеко от аула Кузу-Курняча. Курняч, между тем, возмужал, сделался лихим наездником и борцом и мало-помалу прослыл батырем. Глаз его был так зорок, что безлунной ночью, вдали от родной кибитки, он находил в густом ковыле нечаянно потерянное кольцо от уздечки. Нередко он отправлялся на баранту* (набег) и в одну из поездок повстречался с Баяной. Они полюбили друг друга...

Скоро Кузу-Курняч посватался за Баяну, но отец ее, седой аксакал, у которого от старости ослабела голова, забыл уговор с отцом Кузу-Курняча и отказал батырю в руке дочери. Тогда Кузу-Курняч решил выкрасть Баяну. Трудно было это сделать, потому что красавица была просватана, и ее стерегли так, как стерегут молодых ягнят. Но Кузу-Курняч был, смел и умен: он поймал птицу и научил ее произносить одно слово: «Бишь-Тиряк*!» (Пять ветел). Проехав однажды на урочище Бишь-Тиряк, батырь выпустил эту птицу: она прилетела в аул Баяны и села на рога коровы, которую в это время Баяна доила.

«Бишь-Тиряк, Бишь-Тиряк!» -- кричала птица,

— Что это она говорит? думала Баяна. Любопытство ее разыгралось... Было утро; солнышко еще не всходило, и только румяная заря горела вдали ярким пламенем. И вот Баяна, окончив доить корову и верблюдов, отправилась к урочищу Бишь-Тиряк.

Едва батырь завидел девушку, как быстрым соколом подскочил к ней, посадил в седло и помчался в свое становище…

Встревожился аул Баяны... Старый и богатый Сарабай поклялся, что отыщет дочь на дне морском. Он собрал лучших джигитов и пообещал выдать беглянку за того, кто ее найдет; а жениха, который не умел беречь свою невесту, он выпроводил к другому свату.

Работник Сарабая, сильный и дерзкий Карачумак, вошел в кибитку хозяина и сказал:

— Утагас* (Почтенный старик)! до новолуния шесть дней. Не успеет потухнуть последний луч белого ая (месяца) как я доставлю тебе Баяну, украшение твоих седин, жемчужину аула; я знаю, кто тот дерзкий, который серым волком подкрался к твоей кибитке и выкрал ваше сокровище. Я найду его, и горе пусть надет на его слабую голову!

Сказав это Карачумак сел на своих двух легких скакунов, уведенных из богатых табунов Хивинского хана, и мигом скрылся в широкой степи...

Кузу-Курняч стоял в это время в горах. Здесь, вблизи светлых холодных родников, под тенью колючей, развесистой джиды, было разбито, пять белоснежных кибиток.

Увидав становище батыря, Карачумак незаметно скрыл в горах своих лошадей и, в одежде обездоленного, приниженного нуждой байгуша* (нищий) явился в аул Кузу-Курняча. Здесь лицемерного бедняка напоили кумысом, угостили маханом и возложили на его плечи турсучек* (мех) свежего айрана* (напиток).

Скромно поблагодарив добрых людей за гостеприимство, призвав на их головы благословение Аллаха, Карачумак вечером тихо побрел из аула. Наступила ночь. Черным покрывалом одела она уснувшую землю. Прекрасные очи Аллаха, вечно мигающие жулдузы* (звезды), в эту ночь не смотрели на землю и были закрыты для нее. Месяц не всходил; степной ветер бушевал в горах, и его вою вторил жалобный стон филина. Тяжелые облака плыли по далекому небу…. Аул Кузу-Курняча крепко заснул; мирно дремали сторожевые собаки, накормленные с вечера остатками после угощения прохожего байгуша. И было тихо кругом, только ревел быстроногий ветер.

Не спал Карачумак. Он обвязал копыта своих лошадей мягким войлоком и тихо, точно джуль-барс, направился, к кибитке батыря, который в это время безмятежно спал в жарких объятиях Баяны. Он не слышал, как презренный Карачумак, этот южный и кровожадный волк, подрезал дверные петли кибитки и стал у постели батыря...

Мгновенье - и острый кинжал злодея вонзился в грудь Кузу-Курняча. Батырь вскрикнул, поднялся и тотчас мертвый упал на постель. Залаяли верные собаки, проснулся аул, но Карачумак под покровом ночи бесшумно мчался домой с прекрасной Баяной. Ее рот был заткнут, тонкие руки связаны, и глаза были закрыты тумаком* (киргизская остроконечная шапка).

На шестой день по своему отъезду злодей возвратился к Сарабаю.

Старик устроил богатое пиршество, - Баяна была объявлена невестой Карачумака. Она была грустна и по целым дням сидела в кибитке у очага, напивая заунывные песни. Глаза ее потухли, со свежих, здоровых щек улетел румянец, и тонкие атласные руки опустились точно плети. Прошло четыре дня, и по аулу разнеслась весть, что Баяна, зарезалась ножом. Ее похоронили на Бишь-Тиряке. Говорить, что пять ветел до сего времени цветут на старом месте, и мимо идущие караваны заезжают к ним совершать краткий намаз (молитву)...

Карман кончил. Лицо его было грустно. Он сидел у костра и, точно загипнотизированный, смотрел на клокочущую в котле воду. Степь молчала. Бледные звезды тихо смотрели с прозрачного неба. Изредка легкой струйкой налетал ветерок, задевал шаловливо костер и бежал от него дальше. Точно безмолвный страж встал на горизонте гигантский красный шар луны и придал степи фантастический, но безотрадный вид...

— Плохо, Карман! нарушил я молчание.

Но Карман не отвечал. Он сидел неподвижно и по прежнему смотрел па клокочущую воду.

Когда ужин сварился, Карман молча подал нам котелок и, растянувшись на потнике, стал смотреть на бледные звезды.

— Карман, ты что же, разве не хочешь ашать* (есть)?

Карман отрицательно мотнул головой и снова уставился на небо, и мне казалось, что он безмолвно молился Кудаю...

А. Степной.