Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Мюридизм и Шамиль (отрывок)

Description

Мирза Казем-Бек

"Мюридизм и Шамиль" (отрывок)

Опубликовано в книге: Мирза Казем-Бек. Избранные произведения. Баку, "Элм", 1985, с. 59-65.

Язык: русский.

Автор: Мухаммед Али Гаджи Касим оглы Мирза Казем-бек – азербайджанский ученый-востоковед. Родился 22 июня 1802 г. в Дербенте в семье шейх-уль-ислама. В 1821 г. был выслын в Астрахань, где под влиянием шотландских миссонеров в 1823 г. принял христианство, получив имя Александра Казем-Бека. Преподавал восточные языки с 1826 г. по 1849 г. в Казанском университете, с 1849 г. по 1870 г. в Петербургском университете. В 1853-1870 гг. был деканом факультета восточных языков Перербургского университета. Скончался 27 ноября 1870 г.

Categories

Арабский Библиотека Бог Бумага Восток Восточные слова Газета Географические названия Герой Горец Грамматика Дагестан Джамалуд-Дин Диван Европеец Египет Закон Земледелие и ирригация Имам Ислам История Источник Кавказ Калуга Карандаш Книга Князь Конфессиональные группы Корабль Коран Костюм Кронштадт Культура Логика Маликиды Манускрипт Медицина Металл Мизануш-ша`рани Мистик Мудрец Муршид Мусульманское образование Мухаммед Мюрид Наука Номенклатура Одежда Оптика Орудия труда Оценка Очки Печать Политика Портрет Право и судопроизводство Предрассудок Пророк Профессиональные группы Рай Религия Ремесло и промышленность Риторика Русский Русское образование Самооценка Силлогизм Солнце Студент Тарикат Транспорт Убейдулла аль-Мегди Учение, мусульманское Фанатизм Фанатик Фатимиды Философ Француз Хаджи-Мохаммед Халиф Ханбалиды Химия Чахотка Шамиль Шафииды Этнические и племенные группы Язык

Editor

Sh.M. / I.F.

Labels

Самооценка
Оценка
Cамооценка
Оценка

Text

Мюридизм и Шамиль.

[...] Мы желали в нашей статье рассказать сколько могли о том только, чего читатели наши не могли еще знать о Шамиле в подробности; потому и не говорил я, иначе как мимоходом, о тех известиях, которых с большею или меньшею подробностью сообщены читающей публике периодическими изданиями. Теперь мне остается рассказать таким же образом кое-что о пребывании Шамиля в Петербурге.

Всякому любознательному человеку простительно желание видеть такого своеобразного мудреца, такого героя, каков Шамиль. Это совершенно понятное любопытство выразилось во всех слоях нашего общества, у больших и малых. Конечно, и я очень желал видеть его, а главное – познакомиться, говорить с ним. Это мне удалось неожиданно. Шамиль слыхал обо мне и сам заявил желание видеть меня.

Первое свидание наше было 3 октября в полдень у меня на квартире, в которую приехал Шамиль со своим сыном Казы-Мохаммедом и свитой. После обычных приветствий имам сказал мне: «Я хотел и начал было писать к тебе, адресуясь так: о ты, которого я не видел еще, но которого знаю – мир тебе … » - «Благодарю тебя, знаменитый имам, которого знает по имени почти весь свет, - отвечал я ему, - многие именитые люди позавидовали бы теперь мне, беседующему с таким гостем … »

После восточных комплиментов все мое внимание было обращено на черты и выражения лица имама. Представленные газетами описания его костюма, роста, осанки и манеры – верны и я их повторять не стану. Меня более всего поразила в нем любовь к разговору о науке, конечно, таких, которые доступны дагестанским ученым. Шамиль со своим сыном, почти столько же, как он, сведущим в восточной мудрости, попеременно распрашивали меня о различных мусульманских ученых, об их сочинениях, о том, какими книгами я руководствуюсь в моем преподавании; учу ли толкованиям Корана, известны ли студентам мохаммеданские законы, по изданному ли мною курсу юриспруденции я читаю свои лекции и т.п.

Были и такие странные вопросы, как, например: знают ли русские арабскую грамматику, знают ли они риторику, логику и просодию и пр. Конечно, все эти вопросы были сделаны не для того, чтобы показать свою ученость, а скорее для того чтобы испытать, знаю ли я номенклатуру восточных наук и известны ли эти науки русским. Хотя Шамиль приезжал ко мне, желая, по его словам, посетить «ученого, знающего восточные науки», о чем свидетельствовали мои сочинения и издания, но кто знает, может быть, он думал: испытаю, он ли именно написал эти сочинения, понимает ли он изданные им книги? Как бы то ни было, но почти все время прибывания имама у меня было проведено в чтении и ученом разговоре.

Из книг моей восточной библиотеки его наиболее занимало сочинение на арабском языке под заглавием Мизануш-ша`рани. Автор этого сочинения принадлежит к ученым мистикам Востока и считается одним из знатоков мусульманской юриспруденции. В своем сочинении автор хотел доказать, что между учениями четырех законоучредителей суннитского исповедования – между сектами а'замидов, шафи'итов, ханбалидов и маликидов – существенной разницы нет, что мнимое различие только во внешних формах одной и той же истины; потому он и сделал полный свод пунктов разногласия между учениями и старался подвести их под одно примиряющее заключение, в чем и заключается главное достоинство этого сочинения. Но в глазах Шамиля и его ученых мюридов это сочинение имеет еще другую прелесть.

Автор в своем предисловии, желая объяснить и доказать, что все учения истины ведут к одной главной и абсолютной истине, из которой они все истекают, - далеко вдается в область фантазии и игра его воображения переносит его то из вещественного мира в духовный, то наоборот, то наконец, ведет его к сочинению этих двух начал в одну фантастическую идею.

Для наглядного объяснения он изображает кистью источник или начало истины, из которого вытекают учения четырех имамов; потому сливает эти истины в одну с абсолютной предвечной истиной. Затем истина ведет его к блаженству, что представлено изображением рая. В раю обозначены инстанции всех святых, во главе которых имеет место пророк Мохаммед со своими друзьями. Все это нарисовано под диктовку мусульманской фантазии, конечно, рукой несравненно более смелой, чем искусной.

Шамиль долго рассматривал эти рисунки и толковал по–аварски своему сыну и мюриду Хаджи-Мохаммеду главный смысл каждого изображения. Когда дошли до страницы, на которой размещены пророки и святые в разрисованном раю, Шамиль, увидев место и положение Мохаммеда, важным имамским тоном сказал своему сыну и мюриду: «Клянусь богом – это верно: я так видел его в последний раз» (конечно, в изображении или во сне, хотя то или другое имам, вероятно, принимает за откровение).

Шамиль фанатик, и делает и делал все по убеждению. Между тем у него много доброго и готовности к добру. Притворства в нем я не заметил. Главную черту его характера я понял так: исполнение всего того, что внушало ему убеждение, он подчинял правилам, диктованным холодным умом с малым участием сердца, если не вовсе без этого участия. Содержание всех его писем, приказов, надписей на знаках отличия и песен, им сочиненных, - все это вместе доказывает твердость его характера, его фанатизм. Хотя он вовсе не из сантиментальных, но часто он вздыхал при воспоминании о прошедшем. Два раза меня поразил его глубокий вздох.

Первый раз у меня, когда при обзоре моей восточной библиотеки он вспомнил, что и у него также была большая библиотека, которую совершенно разграбили его мюриды. Второй раз – у него, когда он описывал смерть своего старшего сына, Джемалуд-Дина, который умер «от боли в груди и кашля» (чахотки) по арабски «силл»*.

В первом случае, хотя не было в нем притворства, однакож, можно думать, что он вздыхал не столько о потере книг, сколько о потере своих мюридов и об их поступках против него в последнее время. Может быть, еще он хотел показать нам, что лишение книг было тяжелее для него, чем лишение власти. Уезжая от меня, Шамиль просил посещать его, покуда он здесь.

По краткости времени я мог быть у него только два раза, вечером 3-го и 7-го октября. В первый раз я просидел у него более трех часов. Посторонних никого не было. Принят был я весьма радушно. Горцы сидели вокруг своего имама и, не видя никого постороннего возле себя, конечно, могли на минуту забыть, что они в плену. Шамиль сидел на диване и читал историю Египта, манускрипт, который я послал ему в числе некоторых других, по его желанию, выраженному в письме ко мне от 6-го октября. Они, по-видимому, меня ждали, ибо только что я вошел и сел возле имама, по его приглашению, как он после приветствия сказал мне: «Я приготовил для тебя вопрос».

Вопрос этот был о затмении солнца и луны, о чем он только что прочитал в упомянутой книге. Там сказано было, что во время управления одного из халифов фатимийских в одном и том же году было затмение Солнца и Луны, что предвещало несчастье. Здесь не могу не заметить о склонности Шамиля читать более о тех исторических лицах, которые составили себе имя путем тариката. Так, в настоящем случае он был заинтересован судьбою счастливого искателя приключений и честолюбца Убейдуллы аль-Мегди, основателя фатимийской династии, начавшего свое поприще проповедью тариката. Шамиль любил читать о подобных эпохах страстей человеческих, вероятно, для того, чтобы вспоминать и поверять свои действия там, где он видел успехи самозванцев, и искать утешения там, где он видел их поражение. Последнее было, конечно, чаще.

Дело шло о затмении. Шамиль спросил, знают ли русские отчего затмения? Верят ли они небесному предзнаменованию? Я начал свои объяснения на арабском языке, без которого нельзя говорить об ученых предметах с мусульманами. Я спросил бумаги и карандаша и нарисовал Солнце, Землю и Луну в их относительных положениях во время обоих затмений; они поняли очень ясно; но всякий раз, когда я говорил: Земля в своем кругообращении… - Шамиль поправлял меня: «Нет, не Земля, а Солнце». Тут я заметил, что я не ошибаюсь; прежние философы думали, что Солнце и все небо вертится вокруг земли, а новые доказывают ясно, что Земля вертится вокруг Солнца, - но это все равно в отношении к затмению.

Шамиль объяснения мои понял хорошо, но призадумался немного. Казы-Мохаммед с большой любознательностью слушал нас и в лице его можно было заметить удовольствие и готовность верить, что Земля вертится вокруг Солнца; то же я заметил в ученом мюриде Хаджи-Мохаммеде. Но физнономия их переменилась, когда имам, сняв очки и положив книгу, начал им говорить на аварском языке. Он говорил довольно долго; я не понимаю этого языка, но из ссылок на Коран и другие религиозные книги, из которых он цитировал тексты по-арабски, понятно было, что имам заметил готовность своего сына и мюдира усвоить плоды новой школы и не хотел, чтобы они отступили от древнего учения, освященного Кораном и предписывающего верить, что Земля неподвижна.

Я повторил, что в отношении к затмению решительно все равно, вертится ли Земля вокруг Солнца или наоборот, таким образом, я видел преподающего имама. Любопытно было смотреть на внимание слушателей его. Глаза и лица, исполненные любопытства перед тем, когда я нарисовал на бумаге астрономическую задачу, теперь серьезно были обращены к имаму, что, кажется, никто из них даже не моргнул во все время толкования Шамиля о неподвижности Земли.

Второй вопрос, сделанный мне, относился к фотографии. Только что накануне были сняты с Шамиля и его свиты фотографические портреты, в первый раз в их жизни. Вопрос был возбужден Казы-Мохаммедом, который сперва обратился на аварском языке к отцу и потом, с его дозволения, ко мне. Тут ничего предосудительного не могло было: о фотографии нет положения в Коране. Трудно было мне решить этот вопрос без предварительного объяснения некоторых понятий о законах оптики и химии, но и этого объяснения нельзя было сделать на языках, на которых эти науки вовсе не разработаны.

Мне пришла в голову удачная мысль, с помощью которой я мог угодить Шамилю и в особенности его сыну. Я взял за руку Казы-Мохаммеда и поставил его пред зеркалом.

-Видите свое изображение в зеркале? - спросил я у него.

-Вижу во весь рост и очень ясно.

-Как мы видим себя в зеркале? – продолжал я. – Отчего это происходит? Что это значит? Все эти вопросы относятся до науки, называемой у арабов ильму ру`ет, по нашему оптика. Ныне другая наука, называемая химия, по арабски кимия.

Только что я произнес кимия, Казы-Мохаммед подхватил: древние философы посредством химии делали золото из всяких металлов… Шамиль, по-видимому, не верит этому: скорее он верит, что философы-мистики в древности делали золото из ничего, - но не посредством кимия, а посредством знания, принадлежащего науке букв и квадратов. Так, по крайней мере, я понял, когда он ответил сыну: это через хуруф и аукаф делали золото…

Я не противоречил им, только сказал, что химия у арабов была то же, что химия у нас, но эта наука тогда далеко не была так разработана, как теперь, и притом тогда она мало-по–малу в понятии народов и ученых исключительно стала считаться средством делать золото, во вред действительному ее назначению. Объяснив затем, к чему у нас служит химия, я продолжал: наука химия научила нас ныне найти средство, чтобы изображение наше, которое мы видим в зеркале или во всяком полированном металле, оставалось там навсегда или по крайней мере, на долгое время. «А! я понял! я понял! – сказал Казы-Мохаммед с непритворным восторгом, - как это умно». «Кто открыл это средство,- спросил Хаджи-Мохаммед, - мусульманин?» – «Нет, - ответил я, - открыл его один из французов не очень давно».

Сын Шамиля при всяком подробном замечании удивлялся, как это европейские ученые, столь глубоко изучившие и знающие все, до сих пор еще не мусульмане! Они беспристрастно выражали это удивление между собою, говорили мне люди, их посещавшие. Хотя подробное явление и показывает присутствие в них сильного убежедния в превосходстве и прелести ислама, тем не менее это может послужить первым шагом к свободному исследованию истины, особенно для ума свежего и любознательно. Делающему чаще вопросы самому себе, если они искренни и основаны на истинном любознании, предстоит в его собственной голове один из двух ответов: «Они [европейцы] слишком ослеплены, чтобы видеть истину», или «Они, верно, не признают ислам истинным путем к небу и нас считают в заблуждении».

Первый может быть внушен фанатизмом, второй будет простой силлогизм. Каждый из них, положим, представлял бы крайность; возьмем середину, наиболее легкую для всякого умозаключения и, без сомнения, размышление и хладнокровное исследование различных предметов европейской жизни и науки может просветить не один азиатский ум, облеченный в грубую оболочку мусульманских предрассудков, но не совершенно еще подавленный ими.

Казы-Мохаммед – молодой человек со способностями и любознанием; и то и другое в нем гораздо сильнее, чем многие, видевшие его, могли заключить из его физиономии.

Он родился в 1833 году, ровно через шесть месяцев после убиения Казы-Муллы. Отец назвал своего новорожденного сына в честь своего муршида его именем, как назвал первого своего сына в честь первого своего муршида Джемалуд-Дином. Казы-Мохаммед очень походит на своего отца и ростом, и окладом лица, и холодным и неподвижным взглядом. Но как тот, так и другой, особенно Шамиль, принимает другой характер физиономии в беседе, занимающей их; в таких случаях глаза их оживляют и выражение лиц беспристрастно изменяется. В спокойном состоянии они кажутся безжизненными, вялыми.

Шамиль вообще мало выказывал удивления при виде всего того, чему не могут не дивиться даже те, которые ежедневно любуются изяществом, роскошью и разными диковинками столицы. Он говорил обо всем довольно хладнокровно, конечно отдавая полную справедливость предприимчивости русских и изяществу их вкуса.

Но один предмет сильно тревожил в нем чувство удивления: это Кронштадт, наши военные корабли, которые по понятной аналогии напоминали ему кавказские ущелья и неприступные скалы. Об этом он часто поговаривал с непритворным участием. Это, конечно, свидетельствует о его высоком военном гении.

Уезжая отсюда, Шамиль написал ко мне письмо, прося прислать ему несколько арабских книг из моей библиотеки, для того, чтобы делить с ними свою скуку в Калуге. Письмо это очень чувствительное и учтиво. Я не только исполнил желание Шамиля, но прибавил к числу просимых манускрипов еще несколько других.

Шамиль и его свита очень довольны своею судьбою и, кажется, счастливы, в особенности милостию монарха, о которой беспрестанно говорят, и приветливым вниманием всех русских; все это они в значительной степени приписывают великодушию и благородству своего победителя, князя Барятинского. Вообще поведение Шамиля в продолжении его пребывания в Петербурге отличается замечательным тактом и делает честь его уму, что и оценено достойно нашей публикой.