Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Добыча с берега.

Description

Н. Каразин.

Добыча с берега.

«Нива», 1876, №16, с.273-277

язык: русский

очерк

Categories

Аллах Астрахань Базар Баран Бархан Верблюд Ветер Военное дело Войско Волга Восточные слова Всадник Географические названия Геология и минеральные ресурсы Грабеж Добыча Еда и напитки Железо Жилище и утварь Караван Каразин Каспийское море Киргиз Ковер Контрабанда Кочевник Красноводск Купец Лагерь Лодка Люди (Этнографическое описание) Мангышлак Мерчек Моряк Мужик Мулла Нож Одежда Орудия труда Оружие Охота Оценка Парус Печать Политические и общественные организации Пророк Профессиональные группы Пустыня Работник Рабство Разбой Разбойник Рассказ Религия Ремесло и промышленность Род, туркменский Русский Рыба Рыбак Серебро Скотоводство Смушка Стихийные бедствия Тканье Товар Торговля Транспорт Турсук Тюлень Усть-Урт Фауна Хива Хивинец Хищник Чай Шапка Этнические и племенные группы

Editor

AM / IF

Labels

Оценка
Оценка
Оценка
Оценка
Оценка
Оценка
Оценка

Text

Н. Каразин.

Добыча с берега.

Грустную картину представляют восточные берега Каспийского моря. Мертво и безлюдно в этих печальных местах, "проклятых Аллахом" , как говорят о них даже неприхотливые, неизбалованные природою кочевники.

Голые сыпучие пески холмистою равниною спускаются к морю.

Эти волны принесут с собою новые выкидки и оставят их на песке - догнивать на солнце, заражать и без того дышащий болезнями береговой воздух. Перемениться ветер, подует с суши, - словно из натопленной печи пахнет удушливым жаром, обнажит отмели, откроет новые и снова стихнет, снова успокоятся мертвые воды и лягут ровным, ярко-зеленым зеркалом.

Редко появится одинокий парус на горизонте вод, - редко появится всадник или верблюд на гребнях песчаных барханов... И тот и другой избегают этих мест, первому нечего здесь делать, а второй боится уходить далеко от пресной воды, а воды этой близко к морю никогда не бывает. "Иди дальше от зеленой воды, если не хочешь погибнуть сам и погубить свою скотину" говорит туземная поговорка, тут зеленою водою называют морскую воду, за ее цвет, прелестно-изумрудный, блестящий, так резко отличающийся от мутно-желтого, глинистого цвета пресной воды "воды доброй, благословенной Аллахом и его пророками"...

А между тем и с моря и с суши сюда приходит человек; и иногда в такое время, когда на горизонте появится белая точка паруса, на песчаных холмах зачернеют крохотные движущиеся точки, цепочкою связанные одна за другою... Иногда эти точки смело идут к берегу и тогда вы видите ясно, что это легкий караван верблюдов, конвоируемый несколькими вооруженными всадниками; иногда же они не подходят к воде и остаются там за этими барханами, воровски прячась за их пологими скатами...И то и другое делают сообразно с целями самого прибытия.

Русские рыбаки с низовьев Волги, астраханские и уральские, на своих незатейливых парусных шхунах, решаются иногда посещать здешние берега. Временами года здесь, между прибрежными островами-отмелями находят обильный лов рыбы и даже бьют, редкого в здешних местах, тюленя; часто и другие, менее благонамеренные, мирные занятия, привлекают сюда предприимчивых моряков, заставляют их бросать якорь в виду этих негостеприимных барханов.

“Только недобрые люди посещают недобрые места”. Туркменские роды и воровские семьи киргизов Букеевцев, живущие разбоем и грабежом, высылают сюда небольшие партии хищников. Эти партии формируются обыкновенно таким образом: выбирают с десяток сильных, выносливых верблюдов, большей частью одногорбых наров, навьючивают их турсуками с водою, в таком количестве, чтобы ее хватило туда и обратно, на весь безводный переход от последних колодцев к морю, и с этим караваном небольшая партия, человек в двадцать, смело отправляется на недоброе предприятие. Цель подобных партий большею частью двойная: или они встретят здесь русских, или не встретят; если встретят и застанут их не в врасплох, а готовыми к обороне, то хищники мирно покончат дело и извлекут все-таки выгоду из своей поездки; они тогда меняют на русский товар свои награбленные товары, большею частью не громоздкие, но ценные, контрабанда играет тут конечно роль не маловажную... Русские им дают железо, свои ситцы, оружие, рыбу, русское серебро; хивинцы – шелковые ткани, чай, ковры, бараньи смушки и т.д. Поторгуются, переговорят то и другое между собою, зорко следят при этом за каждым движением своего противника, покончат, наконец, свои коммерческие дела и мирно разойдутся, каждый в свою сторону. Иногда же, когда очень хитро и незаметно подошла с берегу воровская партия, и оплошают зазевавшиеся мореходы, - то дорого эти последние поплатятся за свою оплошность и добро их так задаром перейдет в разбойничьи руки и сами они пойдут, может быть даже на всю жизнь, в тяжелое, безысходное рабство.

Вот рассказ одного такого раба, освобожденного нами при занятии Хивы, двадцать семь лет проведшего в неволе. Этот рассказ ярко характеризует эпизоды этого рода.

– В годах счетом сбился, и память у меня всю отшибли побоями, рассказывал этот страдалец.

Ружей десятка три, тогда еще кремневые были, - а в орде почитай никаких не водилось, и по сорока баранов нам за штуку платили, на наши деньги рублей по восьмидесяти... Пороху четыре бочонка; снизу...все для продажи, и серебра пуда два с половиною... не то чтобы настоящего ценного серебра, а этак, что от меди ушло недалеко, за которое нашего брата в хорошие места сажают...

...тринадцать русских, да один хивинец. Служил он в Астрахани и одного купца, обокрал его что ли, сказывали, что прирезал даже и прямо к нам на судно прибежал, ночью под корму подплыл. Слезно умолял, чтобы взяли, посулил сто золотых за перевоз, половину сейчас же отдал... ну как не взять бедного человека – отец говорит ему: “полезай Ахматка, ложись пока промеж сухарными тюками”. Тронулись...

Прожили мы этак дней пять – шесть; скука такая разбирать стала, тоска просто, безлюдье, тишина, мертвечина кругом, только и видно, как ветром с бархана на бархан песчаные столбы переносит, винтом их скручивает.

Только из-под полога вылезли мы оба, гляжу, из-за бортов уже торчат шапки бараньи, лезут на шхуну, руками цепляются.

– Разбой, братцы крикнул я во все горло, за первое, что под руками нашлось, за багор хватился, сунул им одного в рыло, а тут меня и самого сцапали; как не бился, мигом связали и у мачты бросили.

Вижу, наши, один за другим снизу лезут из люка; как вылезет, тут его и хватают. Семен работник, здоровый такой мужик, в драку полез было, да не помогло, только свой живот за хозяйское добро положил, уходили его в четыре ножа сразу...

Невеселое мы утро тогда встретили. Свезли нас на берег да уже не на лодках. А лежа на лошадях вплавь. Тут мы и догадались, как это к нам разбойники конные на шхуну попали: они отмелью, косою подошли, совсем с другой стороны, а там. Что малость до судна оставалось, вплавь подобрались.

На берегу, глядим, уже большой их лагерь стоит; пять то дней, что Мерчек говорил, пятью часами оказались, поддал проклятый.

Навьючили нас, как скотину, Марью мою, как спала в одной рубахе, так и посадил Мерчек на седло, за свою спину, только поясом ее прикрутил к себе для прочности. Погнали нас прочь от берега.

Оглянулись мы назад на море, как отошли немного, черный столб дыма над водою стоит. То они, разбойники окаянные, шхуну нашу запалили, чтобы следов не оставалось, другие кто, в случае подойдут, не сомневались бы.

Ну и приняли же мы дорожной муки. Пока нас через мертвые пески гнали, семеро не стерпели, померли, остальные дошли и здесь нас по разным рукам, на базаре чимбайском, разбили.

С тех пор я и не видывал никого из наших. После уже узнал я, что отец помер. Марья моя под Хиву к мулле одному в жены поступила и уже ребят народила черномазых, а я сам уже и состариться успел в неволе, когда вы русские подошли и всех нас, таких же горемычных на волю высвободили.

---

Такими эпизодами не раз оживлялись пустынные места прикаспийского прибрежья, и только теперь, когда русские войска заняли этот край, когда в Мангышлаке и в Красноводске, построены постоянные укрепления, оберегающие покой мертвого Усть-юрта, можно надеяться, что подобные эпизоды станут случаться все реже и реже и может быть прекратятся совсем, и степным ветром да зеленою морскою волною, засыплет и смоет последние следы кровавых подвигов рыцарей пустыни.