Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Кара-Джигит («Черный наездник»). Былина Средне-Азиатских кочевников.

Description

«Кара-Джигит» («Черный наездник»).

Былина Средне-Азиатских кочевников.

Н.Н. Каразин

НИВА, 1880, № 40, с. 794-800.

жанр: легенда

язык: русский

Categories

Аблай-Хан Албасты-басу Аллах Аллаяр Аму-Дарья Арал Аул Аулье-агач Аулье-мазар Байгуши (нищие) Баран Бей Бек-пакдалы Бугай Буран Буренцы Верблюд Весна Ветер Восточные слова Галун Географические названия Джаксы Джигит Еда и напитки Женщины Жилище и утварь Забарантовать Земледелие и ирригация Зима Игра Иран Иргиз ( р.) История Казак Кара-Джигит Кара-Кум Караван Кибитка Китай Кладбище Климат Клынч Конь Кочевник Кошма Культура Купец Кыз-бырры Лес Люди (Этнографическое описание) Мекка Монгол Мулла Мясо Нагайка Наездник Народ Нож Нурек-батыр Обычаи и обряды Овца Одежда Орел Ори (р.) Орудия труда Оружие Охота Оценка Пастух Песнь Поет Пояс Профессиональные группы Разбойник Религия Рубаха Русские слова Саадак Сабля Самооценка Скот Скотоводство Снег Соболь Степь Стихийные бедствия Сыр-Дарья Табун Тимур Торговля Трава Транспорт Тузлук Тумар Туркмен Тюбетей Узбек Узун-Чаш Урус Урус-казак Фауна Филин Флора Фольклор Хаджи-Измаил Хаким-Берды Халат Хан, коканский Хан, хивинский Царство Царь Чимбары Шайтан Эмир Этнические и племенные группы Юлаймейка Яик

Editor

AM / I.F.

Labels

Оценка
Оценка

Text

«Кара-Джигит» («Черный наездник»).

Былина Средне-Азиатских кочевников.

Н.Н. Каразин

Песнь 1-я.

Давно это было – давно!

Много воды с тех пор ушло в «Иргизе» и «Ори», много песку нанесло на мертвую «Бек-пакдалы», много сочной, зеленой травы вольными табунами потоптано, много раз птица перелетная, с холодных сторон, за Арал тянула и назад по веснам возвращалась, много детей грудных стариками стали, много кладбищ курганами – мертвыми аулами – степь изукрасили…

Это было тогда, когда кочевой народ одну власть знал, одну силу: дедов своих родовых, седобородых; о другой какой власти и не слыхивал, тогда, когда никто не считал кибиток наших, никто податей не сбирал, никто никого не боялся…

Страшен по слухам был коканский хан, грозен эмир, бухарский владыка, лют и могуч хан хивинский,– да все они трое далеко от наших вольных степей сидели и сюда не ходили к нам. Не ходил сюда и урус, человек стороны холодной, а, если и заглядывал когда такой, так больше с ласкою, дружбою… Сила царя белого нас миновала тогда… Ни одно колесо тележное гулевую землю нашу не резало.

Давно это было – давно!

------

Хорошо, привольно жилось в те времена человеку кочевому. Бии богатые всех около себя кормили, всякому жить в волю давали… Дела-работы не знали, не дело то было – забава! Гуляй с табунами по зеленым лугам, спи хоть с утра до ночи с овечьей отарою, гоняйся с борзыми за волком вороватым, лови лисиц по скалистым балкам, с соколом зорким по окраинам степных озер рыскай, лебедя белого, гуся хохлатого, цаплю длинноногую выглядывай… Бии поссорятся – всякий свой народ скликают, набеги чинят друг на друга;– те нас, мы их,– кто кого осилит; своя сабля – суд, своя стрела – расправа.– Лихие джигиты, не то, что теперь – наперечет, а без счету, без имени были: грудной ребенок и тот за гриву цеплялся, сидел, не падл… А кони были какие!.. ветер не кони!..

Весна проходила. Таял снег на равнинах, ручьями по балкам сбегая, пробивала травка пригретую землю, цветы из-под снега желтели… Без конца, без счета тянулись наши караваны с зимовок, на привольные места, кормовые; глазом не окинешь, все верблюды да верблюды идут, бубенцами позванивают, ковровыми юлаймейками на спинах горбатых покачивают… Стон стоном по степи во все концы несется: и кони ржут, и бугаи вопят, овцы блеют – все живое, молодой, зеленой листве радуется…

Девки красивые, толстые, в тепле холеные, мясом кормленные, взапуски с джигитами на конях носятся, меж верблюдов увиваются, друг от дружки хоронятся, друг дружку гоняют, выслеживают… Старые деды, седобородые, шагом едут, важно, сановито, на молодость любуются, свои былые годы вспоминают.

День-другой идет, недели проходят в пути… Что ни утро – новые утехи, что ни ночь…

А на место стали, просторно кибитки поставили… Места-то вволю!.. Не меренное, не топтанное, не травленное!.. А в запасе таких благодатных мест – сколько хочешь! хотя все круглое лето всем кочевьем слоняйся!..

Жилось сыто, тепло, раскидисто, весело, радостно, вольно, приплодно… Умирать никому от такой жизни не хотелось,– да и смерть-то сама наших недолюбливала, не больно охотно к нам жаловала; по сту лет старики не в диковинку были – джигитами еще считались… Попадались нередко и такие, что и годы свои считать перестали… Попрочнее народ-то был нынешнего!..

----

И вот в это-то самое время,– волею ли Аллаха, чем разгневанного, темною ли силою шайтана, людскому счастию завистника,– пришла беда тяжкая, обидная, легла ярмом тяжелым на вольные плечи, камнем на сердце, хмурою думою в голову забилась, и как метель хвостом холодным смела и веселье, и радость, и забавы все наши охотничьи.

А пришла беда эта без грому, без шуму, без похвальбы, без послов-задир, на бой подбивающих, пришла нежданно, невидимо… Не сразу еще и поняли все то в чем дело; потом уже досужие люди додумались, другим указали…

Песнь 2-я.

Чуден джигит в наших степях проявился.

Когда, в какой несчастный день он сюда впервые пришел и откуда, где кибитку свою поставил, какого рода и племени сам был? никто того не знал, никому в том чуден джигит не давал ответа.

И не видали до тех пор таких богатырей и не слыхивали…

Черный малахай бараний на голове, гривою косматой по плечам треплется, черный халат, черная рубаха даже, черные чимбары, черен и конь под седлом, без пятна, без отметины. Лицо только бело у джигита, снега горного белее… Не носил джигит при себе никакого оружия, не по нашему поступал обычаю: ни ножа у него на поясе не было, ни саадака за седлом со стрелами, ни клынча сбоку криво-лунного, ни копья гибкого, конским хвостом опушенного… Не было даже нагайки ременной в руке – да такому коню нагайка и не требовалась!

Сегодня, слух идет, его на солонцах за Иргизом видели, а завтра, слышь, за шесть дней пути, на Ори, а то и дальше где, на русской границе – кочевой народ дивным батырем дивуется, горя себе наживает…

…И каждое слово его бедою отзывается.

Песнь 3-я.

Бий Хаким-Берды богатый, батырь знаменитый, по тысяче джигитов в доспехах к русским границам на разбои важивал, этот самый бий – головою своею, семьею всею, тенью дедов и прадедов, что на высоких курганах вечным сном спали, поклялся, всем добром своим, всем, что у него дорогого было: «не вернуться домой, не переступить порога кибитки своей, дымом своего домашнего огня не дохнут, на мягкий ковер спать не ложиться, жен, сыновей не ласкать, сокола с руки не спускать любимого, пока не приведет Аллах изловить джигита приблудного «черного», связать по рукам и ногам, в тороках за вьюком привезти домой, на потеху, на выместку общую»…

Много удалого народу тогда с Хакимом-Бием уехало.

Говорил ему Аблай-Хан, владыка нагорных зимовок и кочевий всех, что от самых Кары-Кум, по Иргизу, до лесной стороны протянулись – говорил ему старый:

- Эй, оставь, не вяжись! Не берись не за свое дело… Не человек «тот»… сам «Албасты-басу» (Злой дух) принял образ человеческий… Не мечем биться с ним не надо, не батырскою силою, чем-нибудь другим, не твоего ума дело, поважнее!..

Обозвал Хаким-Берды «бабою» старого бия почтенного, «из ума, говорит, от старости выжил»– не послушался. И начались тогда для него, для семьи его, рода всего и дома – страшные дни тяжкого горя и разорения.

Двух раз солнце еще не закатывалось, как уехал Хаким с джигитами, а уже пришла весть с Кара-Кум, от песчаных бугров, где отары его от парши на тузлуках (Тузлук – солончаковые затоны) гонялись: погибли, числом несметные, все овцы Хакимовы,– подхватило их ураганом свирепым, горячим, без признака обычного, без времени, ни весть с чего середь тихого дня налетевшего, и погнал ураган овец сплошною кучею, как баба сор гонит с ковра метлою, гнал до самого моря Арала и, с крутого берега скалистого потопил их всех в воде морской, соленой…

Потом, слышат: на табуны Хакимовы болезнь пошла и мор беспощадный за нею. Друг от дружки кони заражались, а принесла болезнь ту паршивая лошаденка дикая; лошаденка то не приблудная была, не сама забежала, пригнал ее сюда тот же кара-джигит… Сам зять Хакимов видел, стрелу даже успел пустить разбойнику вдогонку, да тетива лопнула, стрела тут же на землю упала и ногу сыну его родному, маленькому искалечила.

На четвертый раз – едет полем Хаким-Берды с джигитами, широко цепью растянулись, зорко по краю неба выглядывают, видят: юркнул, словно лиса хвостом, вершник какой-то в балочку, да там и засел, спрятался.

Загикали наши, завыли, заскакали справа, заскакали слева, сзаду, спереду круг обрезали. Сам Хаким на своем скакуне лихом, рыжем – с размаху в овражек скакнул… Опять прорвался «черный джигит», опять лови его в угонку – а поймать его так разве можно?!

То вправо копье клонится, то влево, то вверх выше головы тычет, словно вот отводит его сила какая-то!.. В землю на всем скаку ткнулось концом, как стекло, на мелкие куски гибкое древко разломилось… Хватился за стрелы Хаким, глядь! а саадак-то со всем снарядом оборвался на скачке, назади где-то далеко остался… Хватился за саблю Берды, засела в ножнах туго, не вынимается, а до той поры легко ходила, как по салу сама вылетала, сверкая на солнце кривым, золотом сеченным, чеканом убранным, бесценным клинком, что покойный Хаджи-Измаил еще отцу Хакимову из Мекки в подарок привез.

Обернулся тут «кара-джигит», стал; остановился сам собою и рыжий конь Хакима-Бия.

Сух вороной, ни пылинки на нем, ни пятнышка мыльного; боками не поводит, ноздрями тонкими не пышет, словно и не скакал сейчас, а только что с долгой выстойки, седло на него накинули… У рыжего колени дрожат, подгибаются, глаза потускнели, раздуло бока бурдюком, кровь из ноздрей рекою хлещет, струями пот грязный льется, у копыт лужи от этого пота поделались…

А дома ждал их еще беда, четвертая: сгорели дотла кибитки все ночью, нанесло на них пал камышевый, этим палом, как кольцом огневым, охватило кочевье. Сколько детей погорело, добра всякого! Мать, старуха слепая, Хакимова, сгорела, из семи жен его только одна осталась в живых, самая злая, рябая, некрасивая.

Обнищал, ослаб, захирел когда-то славный, сильный бий Хаким-Берды, собрал последние остатки добра своего, только и хватило, что на одного верблюда белого, тонкорунного, и поехал Хаким на этом верблюде, через реки Сыр и Аму, через царство Иранское, через горы каменистые, пески сыпучие, в Мекку на поклонение…

Стали тогда другие средства пробовать, к колдунам, да к знающим людям, к моллам обратились… Распродали те народу страсть что «тумаров» (Талисман) всяких, всю кору с «аулье-агачь», со святого дерева, что на Ори росло и теперь середь степи красуется, ободрали – человека не было, у кого чего бы такого в запасе не было; и на себя, и на коней своих надели; филинов, сов всех переловили и на кибиточных тендюках поразвесили – ничего не помогало да и только!

Покорностью, мольбою взять его хотели, на корысть поднялись, подарки многоценные предлагали: сотнями отборных голов скота, бойкими иноходцами, коврами, золотом, всем кланялись…

Песнь 4-я.

Выросла, выравнялась на диво всей степи, девкам на зависть, молодым батырям на разгар «Узун-Чаш» (Длинноволосая – собственное имя) красавица, любимая внучка хана Аблая, от сына его младшего, что на Яике десять лет назад убит был пулею вражьею…

Росту высокого, костью широкая, телом дородная, а прозвали ее «Узун-Чаш» за то, что и взаправду такие волосы длинные, черные были, что, стоя, косы до земли достигали… Сядет, бывало, красавица коня своего купать в озере, голая, волосами только, словно халатом, вся покрывается... Косы ее плести две подруги придут, с утра, с восхода солнечного весь удой кобылий утренний сидят за работою…

А наездница какая была Узун-Чаш! в «кыз-бырры» (Волк-девка, игра) игре – джигита ей не было равного, не говоря уже про других из той же бабьей породы. Что ни игра, бывало – всех парней и своих и приезжих плетью перехлещет, и ничей молодецкий поцелуй до ее красных, жирных губ до сих пор не касался.

Второй десяток лет внучке Аблаевой уже был на исходе… не корыстен был старый дед, не запрашивал калыму, «джаксы» (Добро) несметного, непосильного, а разборчива была сама очень, не хотела идти в дом к слабосильному, все по плечу своему приискивала такого, чтобы ее осилил, с коня сорвал, заласкал, затрепал на скаку, силком до полусмерти.

Много тогда со всех концов земли и своих, и чужих молодцов сюда приезжало. Такие бывали батыри, что и не видывали прежде… Приезжал и монгол с китайского царства, и иран-человек, купец богатый, и узбек, и тюркмен на коне цыбатом, наезжал женихом-гостем и урус-казак,– все ни с чем назад, по домам разъехались.

Донял ее пастух не силою богатырскою, не удалью джигитскою, не конем огневым, не осанкою гордою, не разбоем добычливым, не охотой удачливой, донял ее Аллаяр глазами своими ясными, песнями своими сладкими, что, бывало, всем аулом слушаешь, не наслушаешься…

…К свадьбе, к загулу готовился, с жениха калыму не взял, для порядку только свое же добро за его считал… Одарил Аллаяра песенника халатами цветными, пестро-шитыми, конями по выбору, подарками всякими ценными.

Одарила его красавица Узун-Чаш взглядами своими огневыми, до сердца прожигающими, поцелуями звонкими, что далеко кругом слышались. А тот знай поет, у порога кибитки ее сидючи, балалаечки струны перебираючи, да и песни то у него пошли теперь все новые: и про солнце на небе, и про горы дальние, синие, про леса темные, дремучие, про туман утренний, марево лживое, чудное, про цветы в степи, про орла в поднебесьи, про всю тварь живую в тех песнях говорилося.

Говорилось в тех песнях Аллаяровых и про душу человеческую, говорилось, как шайтан с добрым духом там весь век борется, говорилось и про нынешнее, и про старину давнюю и про то, что вперед будет… Сладки были те песни пророческие…

Народ слушал, стоял молча, в землю потупившись, старый дед Аблай головой качал беловолосою, Узун-Чаш вся в лице менялась, широко, весело рот ее улыбался, зубы ровные белые сверкали, глаза черные ее тихо плакали!..

Светлы, радостны пришли пировые дни, свадебные. Со всех концов степи съезжались гости несметные и званные, и незваные, по край неба все кибитками заставили… Сам Тимур, в годы древние такого стана не собирал, такой силы людской не видывал.

Узун-Чаш в кибитке своей по обычаю затворилась, с матерь и подругами, а меж теми подругами одна была самая ее любимая, самая обласканная, из «чужих»,– «раба-полуумная»…

Чудная была эта девочка, малая, слабая, ребенок ребенком, волосы светлые, серебристее ковыля степного в жаркую пору высохшего, глаза голубые, как небо весною, белое личико, белое тело… Привез ее мать батырь один, из наших, привез из под «Орска, с севера», забарантовал в набеге,– мать-то скончалась, да и без призора, без ухода обычного… Родила она живую девочку,– крохотную, взял ребенка Аблай-Хан к себе, из жалости, да и держал все время при своей кибитке.

У всех девок в аулах своих скакуны завелись излюбленные; как пригонят домой табуны – всякая своего коня посвистом вызовет… Нашлась и для – «Ак-джан» (Добрая душа) лошадка подходящая…

Была одна малорослая кобылка, совсем жеребенок по виду, чуть ноги переставляла, чуть бегала, а шерстью вся без отметинки белая…

И любили Ак-Джан крепко в кочевьях за то, что силу она имела дивную, миротворную… На что был нравом крут старший сын Аблая, Нурек-батыр, много горя, много крови от его руки лилось… Гневен и лют, расходясь, не знал в сердцах удержу, а и тот по взгляду Ак-Джан смирялся и волей неволею прощал, миловал виноватого.

Девка Ак-Джан, хоть и малая, и на диво красивая, а никто из парней на нее не зарился, никто и близко с ласкою мужскою не подступался… Пастух Аллаяр, жених, когда пел, всегда около себя сажал «душу белую» – и не ревновала ее Узун-Чаш, а любила крепче прежнего.

Вот какова была Ак-Джан, девочка аульная, приемная!

Шумит, гремит, веселится кочевой, вольной народ, вторую неделю сговоры да сватовство празднуют… Без умолку поет Аллаяр, без конца все прибывают и прибывают новые гости, гонять скот, верблюдов, караваны с товарами тянутся. Все проезжие, заслыша про свадьбу, с пути сворачивают, да здесь станом становятся…

Уже и у сватов подставных, для порядку, бабы выкуп собрали, уже и «Джаксы» (Приданое добро) все по обычаю, пересчитано, игры разные переиграны, беги, скачки перескаканы, настал последний день пировой, день обряда венчального, день последнего, разливанного пирования…

Песнь 5-я.

До рассвета костры развели, не костры – курганы огненные! Косяками жеребят молодых, без счету баранов жирнохвостых порезали… Кипят, бурлят котлы казаны чугунные даже крышки на них дрожат, подскакивают… Высоко к небу черный дым от огней несется, далеко по ветру стелется, к спящим батырям, гостям в носы забирается, будит, тревожит животы их голодные… До рассвета девки мылом моются, косы лентами, стеклом цветным убирают.

Всю ночь пред тем не спала Узун-Чаш, на кошме своей белой все металась…

Вот и солнце взошло, словно золото обвело куполы, зубцы стен могил дедовских на высоком кургане «Аулье-мазар»… Копошится старый Хан-Аблай, свадьбе радуется, не печалится, к себе в дом берет жениха, не невесту сдает ему в отвоз, в сторону дальнюю…

Вышел Хан-Аблай,– халат на нем солнца ярче утреннего, красным золотом переливается, тюбетей высокий, острый, камнями дорогими унизан, галуном обложен, черным соболем оторочен… Вышли с ним старики, отцы сановитые и в кружок, на большом ковре хивинском, словно степь весною узорчатом, разместились…

Разместились кругом гости званные и незваные, как подковою конскою, обогнули… Впереди кто – на земле сидят, а за ними другие во весь рост стоят, а за теми на конях, по одному, а то по двое, а за теми последние на верблюдах высоких, горбатых, чтобы было всем видно, не заслонисто…

Луг зеленый перед ними расстилается, далеко на лугу том столб, цветными платками увешанный, виднеется; ездят по лугу джигиты нарядные, коней горячат, подзадоривают, друг дружку словом колким задевают, глазами меряют…

Нынче с девками в «Кыз Бырры» наиграются, натешатся, завтра может пойдут по отцам сваты новые…

Час проходит, другой… Солнце на полдень поднимается… Уже и кони то все позамылились и джигиты-то поразмаялись, нахлестались девки плетьми до сыта, наласкались до пьяна…

Словно ветром пахнуло со степи, ветром злым холодным, что зимою, только в буран вьет мягкую снежную пыль, столбом крутит…

…Понеслась к столбу Узун-Чаш руку с плетью высоко подняла… Отскочил джигит, началась гоньба.

Подхватил поперек седла Албасты нашу красавицу и унесся в даль, словно волк матерой с овцою краденною…

Крылья… крылья белые, лебединые у Ак-Джан за плечами выросли… Это видели… это видел всяк – видел стар и млад… Байгуши слепые, нищие, а и те крылья эти видели и народу в песнях о них поведали…

Обогнала Ак-Джан Албасты-басу, поперек стала,– прочь откинулся, заметался в страхе дьявол проклятый, на утек пошел, сам к седлу припал; пронимает дрожь джигита черного, как сухую кору смолистую на огне, крутит его, корежит… В мыле конь, не знавший устали, злобно уши жмет, спотыкается.

Наседает Ак-Джаным на него, бьет копытом лошадь, крутить пыль столбом черную и мелькают в тени той только крылья белые, лебединые…

Смрад и дым валит, пламя красное языком в том дыму пробивается во все стороны земля треснула, и пропал, сгиб в огне Кара-Джигит проклятый, душою чистою осиленный…

Не видали с той поры в степи джигита черного, не мутил он народ, не показывался… Не видали больше и Ак-Джан, доброй девочки.. высоко на миг мелькнула она белой чайкою, голубком в синеве небес она сгинула…