Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Охота на тигра в русских пределах

Description

Автор: Н.Н. Каразин

Заглавие: Охота на тигра в русских пределах

Подзаголовок: Эпизоды из туркестанской жизни Н. Каразина

Источник: НИВА

Год издания: 1872

Номер: 12

Страницы: 180-184

Categories

Администрация Азиат Азия Арба Аркан Аул Базар Верблюд Ветер Винтовка Воз Волк Восточные слова Враг Всадник Географические названия Геология и минеральные ресурсы Глина Город и архитектура Грач Грязь Джигит Джида Джулдама Европа Еда и напитки Жилище и утварь Казак Камыш Караван Караван-сарай Кибитка Киргиз Клевер Климат Кнут Коза Козлы Корова Костер Кочевник Кошка Крепость Кураминский район Лагерь Лошадь Метелка Мороз Область, амурская Овца Одежда Охота и рыболовство Охотник Оценка Пароход Пастбище Пастух Политические и общественные организации Прикол Профессиональные группы Птица Путешественник Рубаха Рубашка Ружье Русский Сакля Саксаул Сарт Сборщик податей Седло Сибирь Сибиряк Скотоводство Снег Собака Средняя Азия Табун Таджик Тарантас Ташкент Телега Терновник Тигр Той-тюбе Топливо Торба Транспорт Тростник Утка Фазан Фауна Флора Фонарь Форт Хищник Чалма Чиназ Чирчик Шаровары Этнические и племенные группы Ягдташ Ячмень

Editor

МB

Text

Охота на тигра в русских пределах.

Эпизоды из туркестанской жизни Н. Каразина. Начало.

В европейских зверинцах экземпляры бенгальского тигра живут долго и даже плодятся довольно успешно, хотя молодые редко доживают до своего полного развития; но это потому, мне кажется, что привозимые к нам тигры – гости из жаркого пояса, которым гораздо удобнее проехаться в Европу в каютах и на палубах пароходов, чем трястись многие тысячи верст на перекладных сибирских дорог, или тянуться с киргизскими караванами, еле ползущими по бесконечным степям Азии.

Очень может быть, что животные, вывезенные из Амурской области, южной Сибири и средней Азии, знакомые уже с трехмесячной зимою и двадцатиградусным морозом, гораздо лучше обживались бы в европейских зверинцах, и не требовали бы вовсе такой бережной и предупредительной обстановки.

Дело было под вечер. Сибирские казаки подогнали уже табун с пастбища, к самому лагерю “на чирчике”, разобрали коней на приколы, и торбы с ячменем навесили.

К ночи начинало морозить.

С краю у дороги лежали и тлели кучи сухого навозу, и белый, тяжелый дым стлался наискось, по-над плетеными камышовыми кибитками, над залитыми весенней водою берегами “чирчика”, и тянулся далеко – вплоть до самой крепости, где стояло над рекою красное зарево, от горевшего тростника, на ротных солдатских кухнях.

Днем еще было очень тепло: хоть в одной рубашке так в пору; а к ночи, особенно к утру, когда вся окрестность белела от утреннего мороза, и, словно высеребренный, колыхался камыш над лиманами (заливам), - жутко приходилось сибирякам в их холодных кибитках; плотно жались они друг к другу, под войлочные кошмы, или выползали греться у костров, там и сям разложенных под кручею.

Старый киргиз, пастух из “Джулдамы”, приехал верхом на своем тощем карабаире, потянул носом воздух и прищурил свои косые глаза; где-то мясное варилось и на морозе попахивало сальцем... Задребезжала труба сигнальная: зовут к водопою... Прислушался киргиз: больно хорошо, - и побрел к лагерным воротам, где было полюднее и казаки толпились у возов с артельным ячменем.

Пастух новость привез сибирякам, и новость занятную.

- А вы поглядывайте, говорил он, - зимою не слыхать было, а вот вчера сам видел двоих: на эту сторону из-за “Дарий” перебрались, и от ваших косяков (табунов) недалеко ходят.

- А мы нешто без глаз, говорили казаки, - чай тоже, свои мерена – не казенные.

А другие добавляли:

- Хоть бы поглядеть, братцы, что за штука такая “джульбарс”*; говорят, страшенная!

Потолковали, посмеялись, пастуха “латыкку” накормили, а потом и говорить перестали; однако на пастьбу стали выезжать с оглядкою...

Что-то длинное, полосатое лежало шагах в двадцати в канаве, вытянувшись во всю длину и спрятав широкую, круглую морду между передних лап.

Пеший казак раза два прицеливался; приложится и посмотрит через прицел: что за диковина? а “диковина” лежит и не пошевелится, только кончик хвоста чуть вздрагивает, да у самого носа сухая трава колышется от сдержанного дыхания.

Гулко загудела винтовка. Тигр рявкнул, подпрыгнул аршина на два в верх и закружился на месте.

Близко подобрался сибиряк и выстрелил... Свалился тигр на бок, всадил в землю вершковые когти и замер.

Весь лагерь собрался к 5-й сотне смотреть на убитого зверя. Шестеро дюжих казаков едва сволокли его с телеги. Завыли собаки по лагерю и лошади уши насторожили: потому – чуют.

Рано утром, шестеро казаков переправились вплавь через Чирчик и поехали, захватив с собою арканы, высмотреть, где бы удобнее было жать камыш на казачьи кухни; поблизости-то, еще за зиму, все пообчистили, и до густых зарослей пришлось проехать верст пять если не больше.

Дорога пошла узенькая, только что конному пробраться; по сторонам можно было по брюхо провалиться, потому – топко. Заехали казаки в камыши, такие камыши, что словно лес стоят справа и слева. Шажком друг за дружкою тянутся.

Не успел он снова сесть на своего коня, как около него вдруг заревело что-то в камышах, и перед самым лицом показалась громадная морда с красным как огонь языком и с белыми, острыми зубищами.

- Батюшки, он самый! взвыл Трофим, стараясь высвободиться из-под тяжести зверя. Крепко налег на него тигр, повалив его поперек дороги. Зубами он схватил казака за левую руку, повыше локтя, и не разжимая челюстей мял ее во рту, так что кости трещали, а когтями впился в бок и за шею.

Не отпуская ни на одну секунду свою добычу, страшная кошка зорко следила за каждым движением остальных казаков, и беспокойно била длинным хвостом по сухим стеблям измятого камыша.

Сильно оробели земляки с первого раза; у лошадей шерсть поднялась дыбом, а конь Трофима стоит тут же рядышком, смотрит мутными глазами на зверя и трясется как в лихорадке. Часто случается, что на лошадей, при встрече с этим животным, нападает такая паника, что они останавливаются как вкопанные и как будто совсем забывают о том, что у них есть две пары сильных ног, которые могли бы спасти их от беспощадного, страшного прожоры.

Наконец оправились сибиряки, - и те, что были с заряженными ружьями, взвели курки и потихоньку стали подъезжать к тигру.

Шагах в трех оба выстрелили разом.

Дико завыл раненый зверь, подпрыгнул вверх, выше камышей и рухнулся в самую чащу; через несколько секунд, казаки снова увидели его, уже шагах во ста от себя, когда он, сделав громадный прыжок, показался над камышами.

Широко шагая, далеко оттягивая назад задние лапы, тигр шел почти касаясь земли своим грязно-белым брюхом; казалось, что длинное, полосатое тело ползло по сухим камышам. Без звука, без малейшего шелеста скользил зверь по зарослям, опустив к самой земле голову, обрамленную густыми, белыми бакенбардами и волоча за собою длинный, кольчатый хвост. Он казалось не замечал охотников, хотя зеленые глаза его в сумерках горели как светляки, и каждому казаку чудилось, будто косой, свирепый взгляд обращен именно на него. Восемь человек, каждый с винтовкою в руках, стояли неподвижно, словно очарованные.

Тигр шел наискось, расстояние между ним и казаками становилось все менее и менее. Вот от перешел через тропинку, ни один прутик не заслонял его от пуль, а охотники все стояли да глядели. Приостановился страшенный зверь, прилег на землю и глухо зарычал, как бы раздумывая: начинать ли ему схватку, или не стоит связываться; вероятно последняя мысль пересилила, потому что тигр тихонько, не оглядываясь, начал удалятся от стрелков.

Две пули, одна за одной, глухо стукнули в живое тело. Заревело раненое животное, и только хвостом мелькнуло в густой чаще.

Вытащили казаки на чистое место своего мертвого врага, потускнели страшные глаза и оскаленные зубы прикусили конец высунутого на бок языка.

Вынесли и казака, что попал в недобрые лапы; целое бедро у него было вырвано, и горячая кровь хлестала аршина на три.

Охота на тигра в русских пределах. Окончание.

Раз под вечер, между “Джульдамой” и “Чиназом”, когда русские не успели еще вырубить и сжечь всех камышей в окрестности – и по обеим сторонам узкой дороги, много выше всадника, колыхались пушистые беловатые метелки, - шажком, как вообще ездят сановитые азиаты, пробиралась небольшая группа всадников.

Это был сборщик податей “кураминского района” с своими помощниками и слугами “джигитами”.

Сарты ехали гуськом, друг за другом; сам сборщик важно покачивался на седле, сурово поглядывая из под необъятной чалмы. Всех путешественников было человек восемь, и поезд этот тянулся довольно длинною вереницею.

Вдруг, громадный, старый тигр, перепрыгнув ближайшие к дороге кусты молодой “джиды”, показался на тропе, между последним и предпоследним всадниками. Размашисто шагая, почти скользя по земле, хищник в несколько мгновений обогнал всю кавалькаду, схватил бедную собаку, прежде чем кто либо успел опомниться, - и скрылся.

Это случилось почти в виду киргизских аулов, расположенных поблизости дороги, так что легко слышны были человеческие голоса, и в вечернем воздухе пахло дымом горевшего камыша.

С большим трудом перебрались мы через “чирчик” между “Ташкентом” и “Той-тюбе”, - река эта, разветвляясь на несколько рукавов, широко разливается по каменистому руслу, и переправа тянется по крайней мере с версту.

Небольшой слой мокрого снега выпал на глубокую грязь, и колеса нашего легкого казанского тарантаса вязли почти по ступицу. Измученная тройка едва вытаскивала экипаж, натягивая как струны веревочные постромки.

Холодный ветер бил в лицо, по небу неслись разорванные темные тучи. На тощих деревьях, по сторонам дороги, сидели печальные грачи, прижав свои мокрые головы, так что только длинные толстые клювы торчали на виду. Поминутно слышалось вытье волков, или тревожное хлопанье мокрых крыльев спугнутой нашим приближением пары уток.

После нескольких ударов кнута и криков, не принесших желанных результатов, мы вышли из тарантаса, с намерением исследовать причину страха. Первый открыл ее джигит-киргиз, ехавший с нами на козлах, и указал нам.

Заветною чертою, которую не решались перешагнуть наши кони, был свежий след тигра, перерезывающий дорогу; рядом с отпечатками лап виднелась широкая полоса, будто бы животное волочило за собою довольно громадную тяжесть.

Скоро зачернелось перед нами длинное строение. Это был “караван-сарай” (постоялый двор), стоящий вдали от всякого жилья на пол дороге между переправою и “Той-тюбе”.

Передний фасад этого здания составляли две небольшие сакли, сложенные из глины, и между ними ворота с навесом, запирающиеся двумя довольно толстыми жердями.

Просторный, открытый двор был обнесен высокою глинобитною стеною. С одной стороны двора, вдоль стены тянулся легкий навес, с нагроможденными на нем запасами топлива и клевера. Несколько тощих коров и десятка три овец и коз жались от холода по углам двора; две оседланных лошади тояли под навесом, покрытые с головами теплыми ковровыми попонами. В сакле горели уголья, около которых грели окоченелые руки какие то проезжие “сарты”.

Первое известие, которым встретил нас пожилой “таджик”, хозяин двора, было то, что за час перед нашим приездом у него был непрошеный гость, наделавший хозяину много убытков.

Старик взял фонарь, повел нас в глубину двора и указал нам тигровые следы, одинаковой величины с виденным нами на дороге.

Тигр перескочил через стену – аршина четыре вышиною, не смотря на крики и шум перепуганных обитателей, нахально побегал по двору, как бы выбирая: чем бы лучше поживиться, - и, наконец, схватив большой шерстяной кап (батман) с бараньим салом, стянул его с арбы, и прежним путем отправился восвояси. В капе было более восьми пудов сала, накопленного хозяином для ташкентского базара.

Так вот, что волок полосатый вор, напугавший так нашу усталую тройку.

Волнистая местность, густо заросшая “джидою” и “саксаулом”, прорезывалась там и сям узенькими тропинками, проложенными верблюдами, которые очень любят лакомиться молодыми побегами этой, чисто степной, флоры. Помимо этих тропинок почти невозможно было пробраться, да и не делая подобных попыток, вы рисковали возвратиться домой в костюме Адама, оставив на колючих шипах степного терновника бренные остатки своего костюма. Только несокрушимые, кожаные киргизские шаровары – “чамбары”, да армячинные серые рубахи могли с успехом выдерживать борьбу с этою колючей растительность.

Последний, убитый мною фазан перекувырнулся в воздухе, и наискосок упал в кусты, шагах по крайней мере в тридцати от дороги. “Альфа” кинулась за ним и несколько минут не возвращалась. Вдруг, я услышал боязливое повизгивание моей собаки и, вслед за этим, мой добрый путник выбежал из чащи, со всеми признаками сильного испуга.

Осторожно раздвигая колючие ветви, я начал пробираться между кустами, пристально всматриваясь вперед. Едва я прошел шагов двадцать, как меня поразил острый спиртуозный запах, похожий на тот, который всякому удавалось слышать в бродячих зверинцах. Я тронулся еще шага четыре вперед и ясно расслышал тихое, но уже сердитое мурлыканье.

Благоразумие подсказывало мне начать немедленную ретираду, а любопытство заставило меня раздвинуть стволами ружья ближайшие ветви “саксаула”.

- А, вот оно что!.. На небольшой, плотно умятой площадке, не более сажени в диаметре, лежала пара недельных тигрят. Они были ростом с обыкновенную кошку, только гораздо массивнее сложены, и с большими, совсем уже не по росту, головами.

Братцы, а может быть и сестрицы, усердно теребили именно моего фазана, ссорясь между собою уморительнейшим образом. Увидя мою бороду и стволы, молодые зверки примолкли и, не выпуская из зубов птицы, попятились назад, моргая со страху глазенками; залепленные пухом, рыльца тигрят были очень комичны.

...а в ту минуту, сердце прыгало у меня в груди и душа ушла, если не совсем в пятки, то наверное очень неподалеку от них.

Едва я выбрался на чистое место и немного перевел дух, как подобрав левою рукою свой тяжелый ягдташ, чуть не бегом пустился улепетывать, подальше от страшного соседства.

Заунывный рев долетел до моего слуха; я поддал ходу. Через минуту, этот рев повторился не более как в полуверсте за мною; потом еще ближе. Зверь меня преследовал... это было ясно.

Какое-то внутреннее чувство заставило меня обернуться; я обернулся и остолбенел...

Тигрица находилась от меня не более как во ста шагах; с глухим, сердитым рычанием она бежала по моим следам.

Я взвел курки и присел на одно колено. Тигрица приостановилась в восьми шагах от меня, и прилегла на тропинку. Мы смотрели прямо в глаза друг другу. Страшная минута, об которой, даже теперь, я не могу вспомнить без внутреннего холода.

Минуты две находились мы в таком положении. Зверь начинал заигрывать со мною: то прищурит свои свирепые глаза, то подвинется ползком еще на шаг вперед, и все это сопровождалось зловещим рычанием, вылетавшим из-за страшных, оскаленных зубов...

Я целил как раз в глаза зверя. Я решил не дожидаться прыжка, - момента, в который я легко мог бы промахнуться, - и выстрелил...

С ужасным ревом, тигрица поднялась на дыбы. Боже!.. как громадна она показалась мне в это мгновение!

Ломая вокруг себя сучья, зверь метался и прыгал, обтирая свою морду передними лапами; эти бешеные скачки были бессознательны – тигрица была слепа: я выбил ей разом оба глаза.

Что есть духу, бегом, бросив на дороге оборвавшийся ягдташ и фазанов, я пустился по тропинке, и уже на берегу “Дарии”, в виду глиняных укреплений форта, я упал на землю, в полном изнеможении.

Моя Альфа улеглась рядом со мною, держа в зубах одного из растерянных мною фазанов, которого она успела подобрать во время нашего позорного бегства.

Через неделю, киргизы, пасшие верблюдов в “саксауле”, набрели на полу-обглоданный волками труп тигрицы. Бесчисленные муравьи доканчивали работу четвероногих падальщиков, киша черными толпами около разлагающегося трупа.

Тигрят, не смотря на все старания, не могли отыскать вовсе, хотя целая неделя употреблена была именно на это предприятие.