Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Атака собак под Ургутом.

Description

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i10.html

Автор: Н.Н. Каразин

Заглавие: Атака собак под Ургутом

Подзаголовок: Из путевых заметок Туркестанца

Источник: НИВА

Год издания: 1872

Номер: 38

Страницы: 597-601

Categories

Администрация Азиат Азия Александр Великий Алжир Американец Армия Атака Баррикада Батальон, туркестанский Бой Борьба Верблюд Ветер Винтовка Военное дело Война, европейская Война, среднеазиатская Волонтер Восточные слова Враг Всадник Географические названия Город и архитектура Джигит Дикарь Европа Еда и напитки Жилище и утварь История Кавалерия Казак Калуга Киргиз Климат Книга Командир Костюм Кочевник Куртка Лазутчик Легенда Лепешка Люди (Этнографическое описание) Милиционер Мултук Ненависть, религиозная Непобедимый Одежда Оружие Отвага Отряд Оценка Палатка Печать Побоище Подвиг Покорность Политика Поход, бухарский Проводник Противник Профессиональные группы Путевые заметки Пушка Религия Рисунок Рубаха Рубашка Ружье Сабля Сад Свобода Седло Собака Солдат Солнце Степный ветеран Степь Суслик Тактика, туркестанская Тимур Тряпка Туземец Тула Туркестанец Ургут Ургутец Фантазия Фауна Фольклор Француз Фронт Халат Ханство Храбрец Центральная Азия Чалма Шапка Штурм Эмир, бухарский Этнические и племенные группы

Editor

МB

Labels

Самооценка

Text

Атака собак под Ургутом.

(Из путевых заметок Туркестанца). (Н. Каразин).

Никакая европейская война не представляет собою такого разнообразного выбора эффективных эпизодов, как те войны, которые ведутся на окраинах цивилизованного мира, с почти полудиким неприятелем.

Грандиозные ужасы первой, - эти колоссальные побоища, где в несколько часов погибают десятки тысяч человек, имеют действие притупляющее самые неподатливые нервы (слишком много крови, чтобы нельзя было наконец к ней привыкнуть) и наблюдатель, пораженный с самого начала, постепенно приходит в себя и равнодушно относится к адскому грому чудовищных орудий, хладнокровно отмечая, в своих памятных листках, жертвы происходящей перед его глазами катастрофы.

Во втором случае, на сцену выступают уже не стотысячные массы, а отдельные, единоличные актеры; вы можете следить за рядом личных подвигов, разнообразие которых разрастается совместно с разнообразием характера исполнителей. Живой интерес растет с каждою минутою боя: комизм положений потрясающим образом смешивается с мрачной трагедией смерти. Крайнее неравенство сил, разнообразие введенного в дело оружия, пестрота и разнохарактерность костюмов и типов; наконец, религиозная ненависть, борьба за свои семьи и свободу, все ужасы и безвыходность могущего случиться плена, - разжигают личные страсти до невероятных пределов, и перед вашими глазами развертывается картина такой оригинально-ужасной борьбы, что вы как очарованные не можете оторвать своих глаз от страшной арены – и понимаете, что должны были испытывать древние римляне в своем Колизее.

Таким характером отличаются войны французов в Алжире, войны которые велись американцами с ордами краснокожих, и, наконец, войны которые ведут наши боевые туркестанские батальоны в самой глубине центральной Азии.

Оторванные от своих семей, от своих деревень, от всего, что только хотя чем-нибудь может напоминать далекую родину, наши солдаты, без малейшего ропота, идут через бесконечные степи, через мертвые, сыпучие пески, через горы упирающиеся в небо своими снежными вершинами, - и забираются все дальше и дальше на юг (“все на полдень” как выражаются они сами) в самое сердце неизведанной, враждебной Азии.

В памяти полудиких народов центральной Азии, переходя из рода в род, разрастаясь до сказочных, баснословных размеров, хранятся еще намеки на грандиозные, завоевательные попытки Македонского героя; его называют в легендах и песнях кочевников “Улькун Искандер” – и свято чтит суеверный дикарь память этого гиганта, приходившего с юга. Теперь видят новых пришельцев, с противоположной стороны, - пришельцев, перед горстью которых бегут несметные полчища, падают одно за другим сильные, до сих пор считавшиеся непобедимыми ханства. И вот, народная фантазия слагает новую легенду... Она говорит, что эти группы людей в белых рубашках, с страшными дальнобьющими ружьями, суть передовые отряды того же самого великого Искандера, который не умер, а весь этот длинный ряд веков употребил на то, чтобы обойти всю землю и зайти со стороны, противоположной его прежним походам, - с севера.

Но старый закал, этот своеобразный боевой дух заразительной действует на массу, и долго еще сохранится этот особый колорит, - разве совсем затихнут походы, совсем прекратятся наши азиатские войны; а это возможно разве только тогда, когда вся Азия обратиться в Тулу или Калугу, - то есть никогда или, по крайней мере, в весьма отдаленном будущем.

Средне-азиатские войны выработали особый тип наших солдат, выработали совершенно особую, оригинальную тактику, к которой совсем неприменимы сложные хитросплетения военной науки европейских армий. Да и как же могло быть иначе? Отряды в три или четыре роты (около четырехсот солдат) считаются здесь сильными армиями – и этим крохотным горстям приходится сталкиваться с неприятелем считающим в своих рядах десятки тысяч и даже сотни; подобное неравенство сил не предвидела ни одна военная наука. И только безумная отвага, превосходное оружие, а главное, таинственное обаяние непобедимости “белых рубах” позволяет нам с успехом выдерживать эту неравную борьбу.

“Вперед и постоянно вперед” – вот единственный фундамент туркестанской тактики. Отступление, нерешительность не могут иметь тут место. Иначе, малейшее колебание может разрушить, или хотя поколебать это таинственное обаяние, - и тогда, масса, сломив главную преграду, раздавит эту горсть храбрецов, и не помогут ей ни винтовки “минье”, ни даже вновь присланные картечницы.

Знойный, удушливый день; солнце поднялось над самой головой и палит все живое своими отвесными лучами. По степной, широко раскатанной дороге клубится густая пыль; в этих облаках, медленно, разгоняемых ленивым ветром, сверкают по временам блестящие тени, мелькают красные тряпки значков, белеют холщовые рубахи: это идет отряд.

На маленькой азиатской лошадке, лениво согнувшись на казачьем седле, плетется шажком командир...

С боку у него висит не та неуклюжая, на весь околоток гремящая, совершенно никуда не годная сабля в металлических ножнах, которою вооружены чуть ли не все европейские армии, - а легкая, острая как бритва, азиатская шашка, кокетливо, не стесняя движения, перекинутая через плечо на тонком ремешке.

Несколько туземных джигитов, в оборванных красных халатах, в широких чалмах или остроконечных хивинских шапках, сопровождают командира: это и лазутчики, и “проводники”, все что хотите. Это волонтеры, цель которых война, не разбирая за что и с кем. Совершенно добровольно пристраиваются они к нашим отрядам и довольствуются только возможностью пограбить втихомолку после удачного дела.

Враг близко. Его чуют наши туземные волонтеры и суетятся, беспрерывно приподнимаясь на высоких стременах, силясь разглядеть что-нибудь за этою пылью; его чуют и наши бывалые степные ветераны, осматривая на ходу замки своих винтовок.

Киргизы, при вьючных верблюдах, дикими криками и ударами ногаек сгоняют растянувшихся по дороге верблюдов, - а то неравно отхватят лихие наездники, которые все ближе и ближе стягиваются к нашему отряду, замыкая свой волнующийся, живой круг. Окружить маленький русский отряд и налетать на него со всех сторон – вот единственная тактика азиатов.

- Теперича гранатою бы в них!... говорит один солдат другому, закусывая туземною лепешкою, которую раздобыл из своего мешка-магазина.

Это ротные собаки, которые все время носились по степи, вылавливая сусликов и другую степную живность; а теперь, почуявши близость ненавистного врага, собрались все к своим хозяевам и злобно рычат, вглядываясь в далекие массы вражеских джигитов.

В число этих разнообразных штук “солдатской науки” входит обязательным образом... бросаться на всех, кто только подходит к отряду в азиатском костюме.

Большого труда стоит потом удержать этих понятливых псов от самой яростной атаки на ненавистные халаты – и наши милиционеры-туземцы только тогда могут быть покойны, когда собаки успеют привыкнуть и приглядеться к их лицам и поймут, что это союзники, а не враги, и что их рвать не следует.

... с помощью свое природной отваги, пренебрегая сабельными ударами и уколами пик, они яростно нападают на чужих всадников и частенько стаскивают с седла, уцепившись зубами за широкие полы халата.

А сколько лазутчиков, сколько одиноких джигитов, подползавших к сонному отряду, были буквально пойманы нашими собаками.

Рисунок наш изображает одну из характернейших сцен подобной собачьей атаки в одном из сражений “бухарского похода” в 1868 году – именно эпизод перед штурмом горного селения “Ургут”.

...отряд наш, состоявший из шести рот пехоты, сотни казаков и двух пушек, остановился на ночлег в виду Ургута, до которого оставалось не более пяти верст. Перед нашими глазами высоко поднимались темные, горные громады – и только скалистые вершины их были залиты красным светом заходившего солнца. Не то туман, не то облака ползли по горам, спускаясь все ниже и ниже; в этих дымчатых полосах виднелись темные пятна – это были сады, окружающие горное селение; кое где искрились яркие точки разложенных огней и глухо доносился гул ветра, прорывавшегося в горном ущелье – при входе в которое и расположен был Ургут, - это сторожевое гнездо непокорных горцев.

Всю ночь велись длинные переговоры; приезжали из Ургута какие-то странные всадники, быстро уезжали, возвращались снова, и снова начинались бесконечные трактования. Впоследствии мы узнали, что все это было только военной хитростью – неприятелю надо было выиграть время, так как мы нагрянули совершенно врасплох, и они боялись, что мы начнем дело тотчас же, не откладывая атаки до следующего утра.

Всю ночь, между тем, в тесных улицах селения воздвигались баррикады, заваливались дороги и рылись оборонительные канавы.

Не доходя версты до садов, мы стали чтобы еще раз попытаться склонить ургутцев к покорности. Но теперь тон уже переменился, и нам отвечали самыми оскорбительными насмешками. Нам говорили:

“К нашему городу подходил Тамерлан (так написано в наших книгах) и ушел ни с чем. На нас шел Эмир Бухарский и осрамил только свою бороду – положите и вы грязь на свою голову; - но у Эмира было войско: сколько глаз ни видал с высоты наших гор все это было покрыто его сорбазами; его зеленые палатки тянулись вдоль, вплоть до самого неба. А вы с чем пришли, где ваше войско? Это что ль?” и они презрительно поглядывали на наш крошечный отряд, на наши единственные две пушки, и даже сплевывали в сторону, чтобы выказать нам свое полнейшее презрение.

Делать было нечего, пришлось атаковать страшный Ургут и показать горцам, что иногда горсть белых рубах значит больше чем несметные полчища красных курток.

К вечеру Ургут пал. Он был разграблен дотла и пылал, поднимая высокие столбы черного дыма. Но эта адская атака и нам обошлась не дешево. Свирепо дрались ургутцы, шаг за шагом защищая каждый куст своих родных садов, каждую саклю своего селения. Хвастливые власти, ведшие с нами переговоры, бежали прежде всех – и настоящими защитниками оказались не воины, а жители вольного селения.

Покуда велись утренние переговоры, нетерпеливые ургутские наездники все ближе и ближе подскакивали к нашим ротам и задирали наших солдат, спокойно дожидающихся сигнала атаки, то вызывающим гиканьем, то задорную бранью, а то подчас и маленькой, уныло гудящею пулькою, выпущенною из дула фитильного мултука (род ружья) с подсошкою.

Ободренные безнаказанностью, джиты все ближе и ближе подскакивали, и наконец появились уже не более как во ста шагах перед нашим фронтом. Тогда выведенные из терпения солдаты пустили на них своих псов, давно уже рвавшихся от нетерпения, - и началась отчаянная травля. Ближайшие смельчаки поплатились за свою отвагу, и неприятельская кавалерия должна была отступить перед своими четвероногими противниками.