Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Птичье царство. Из очерков жизни в средне-азиатской пустыне Н.Н. Каразина.

Description

Н.Н. Каразин.

Птичье царство.

Из очерков жизни в средне-азиатской пустыне Н.Н. Каразина.

+ илл.: Птичье царство (на реке Аму-Дарье). Оригин. рис. Н.Н. Каразина, грав. М. Рашевский.

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i164.html

Нива, 1881, №1, с. 11,12,14

язык: русский

жанр: очерк

Categories

Ак-Кум (гор.) Аму-Дарья Арык Бархан Бахча Бойница Верблюд Военное дело Восточные слова Всадник Географические названия Город и архитектура Гяур Далли Джигит Джюгарра Женщины Жилище и утварь Земледелие и ирригация Каик Каразин Кибитка Кишлак Климат Корова Кочевник Куга (кустарник) Лошадь Люди (Этнографическое описание) Оценка Сакля Стихийные бедствия Такыр Транспорт Туркмен Фауна Флора Хаузи Хищник Хлопок Ходжа-Сала, переправа Этнические и племенные группы

Editor

AM, MB

Labels

Оценка
Оценка

Text

Н.Н. Каразин.

Птичье царство.

Из очерков жизни в средне-азиатской пустыне Н.Н. Каразина.

…Сегодня двадцать девятое августа… День очень жаркий, хоть предшествовавшая ночь была очень холодна и мы должны были разводить огни.

Мы выступили из Келифа с рассветом. Каик, управляемый более опытными каикчами, легко и ходко поплыл вниз по течению,– я с маленьким конным отрядом из шести всадников, туземных джигитов и четырех вьючных лошадей, потянулись береговою полосою.

Дорога шла низменною, так называемою – «тугайною» зарослью, настолько густою, что наши кони едва прокладывали себе путь по таким тропинкам, протоптанным дикими свиньями в непролазных чащах «куги» и гребенщика. Мы должны были идти гуськом друг за другом на больших расстояниях, иначе ветви куги с размаха раздвигаемые передними, могли бы выхлестать глаза задним. Справа и слева простирались сплошные илистые топи, изредка с неиспарившимися еще на солнце водяными затонами.

Оборвись конь ногою с тропинки, ошибись – заманчивою зеленью, затягивающей предательски топи, и гибель неминуема – трясина беспощадно засосет свою жертву, что и случается здесь довольно часто с нечаянно забредшими сюда верблюдами и коровами... Сами жители этой печальной местности, хорошо знающие лабиринт «кабаньих тропинок» не рискуют соваться сюда ночью.

К довершению неприятности – мириады мошек туманными роями носились над кустами, забивались в ноздри и даже уши лошадей и невыносимо мучили всадников...

Но скоро, на пятнадцатой версте, мы выбрались на более твердую почву и отправились открытым, твердо утрамбованным илистым такыром, напрямик, приближаясь к желтеющемуся впереди стеною матерому, песчаному берегу.

Выбравшись на кручу этого берега, мы очутились в области сыпучих, барханистых песков и, лавируя между не особенно высокими, подковообразными барханами – переехали далеко выдающийся матерой мыс и снова спустились на береговую долину, но уже далеко не такого мрачного характера, как недавно нами покинутая.

Долина эта напротив, дышала жизнью и довольством.

По этой долине сплошь, перемежаясь фруктовыми садами, группами тутовых деревьев, зеленеющими плантациями джюгарри и хлопка, арбузными и дынными бакшами, тянулись цепью отдельные кишлаки и хутора, населенные тюркменами мирного и трудолюбивого племени «Далли». Исправные и опрятно содержимые войлочные кибитки и глинобитные сакли, манили путника под прохладную тень... По всем направлениям мелодично журчали водопроводные арыки, там и сям, словно маленькие четвероугольные зеркала, сверкали «хаузи», прудики, резервуары воды для питья и домашнего хозяйства.

Попадающиеся нам поминутно обитатели этого счастливого уголка поражали своею красотою и стройностью... Мужики оставляли свои работы и, правду сказать, не особенно ласково смотрели вслед проезжающим гяурам, женщины и дети спешили прятаться, уморительно приседая за кустами и глинобитными стенками.

Сакли береговых тюркмен построены довольно оригинально – это квадратные здания в виде усеченной пирамиды, вышиною около трех сажен и разделенные на два этажа. В верхнем, куда ход идет по приставленной снаружи обыкновенной лестнице, живут люди, в нижнем помещаются овцы и телята, по гребням стены прорезаны узкие бойницы, вокруг обведен ров, так что каждый подобный дом служить тюркмену и наблюдательными пунктом и оборонительным фортом весьма сильным для того, чтобы противустать атакующим хищникам, набегающим большею частью с того берега.

Здесь, выбравшись на берегъ Аму-Дарьи, мы сделали легкий привал против переправы «Ходжа-Сала». Река имеет здесь около версты ширины и на том берегу тоже видна зеленая полоса садов, пестреющая саклями и кибитками. Посредине реки тянется островообразная, длинная отмель, частью затопленная водою, частью покрытая камышом и кустарною растительностью.

Отдохнув здесь часа полтора и не дождавшись каика, мы тронулись далее и часа два ехали еще по пыльным дорожкам между садами и плантациями «Даллинцев». Впереди, пересекая дорогу и уступами сбегая к воде, громоздился угрюмый скалистый кряж гор Ак-Кум, через который ведет опасный перевал, исключительно доступный только для всадников и пеших, но отнюдь не для колесного экипажа.

Здесь, у подножия перевала, характер местности резко меняется. Цветущая долина Далли остается позади, задернутая синеватою дымкою вечернего тумана, справа и слева громоздятся дикие, мертвые, лишенные всякой растительности песчаниковые обнажения – впереди круто вьются на подъем узкие тропинки, заваленные обломками камней... Несмотря на прохладу вечера, сменившую дневной зной, камни и песок настолько еще накалены за день, что от них пышет удушливым сухим жаром.

Около часа взбирались мы на подъем и, когда остановились на его высшей, предельной точке, то перед нами развернулась дикая, величественная панорама Аму с задернутыми туманом беспредельными береговыми разливами.

Вся эта область состоит из сплошных болот и топей, к которым вплотную подходят мертвые песчаные пустыни... Губительные, лихорадочные миазмы этих болот гонят отсюда человека и вся местность совершенно необитаема, за то здесь широкое раздолье для водных птиц... Все поверхности затонов, все открытые места кишат мириадами пернатой твари... Стройными рядами стоят и сторожат водную поверхность тысячи журавлей и цапель, словно снежные глыбы, ярко белеют стаи лебедей и пеликанов, многочисленные семьи уток и гусей копошатся в тине... мелким серебром покрывают все песчаные отмели – и все это галдит и выкрикивает на всевозможные голоса, образуя неслыханный, дикий, оглушительный концерт – хаос птичьих звуков.

Это было положительно – птичье царство... покой которого мы нарушили своим неожиданным появлением.

Мне вздумалось выстрелить из револьвера и потревожить хотя ближайшие массы.

Надо было видеть, что такое произошло при гулком незнакомом звуке пистолетного выстрела.

На одно мгновение все смолкло и казалось замерло в недоумении, затем поднялся такой оглушительный крик и хлопанье в воздухе мириад крыльев, что я невольно зажал уши... Небо почернело от взлета бесчисленных стай... Кони наши дрогнули и остановились.

Но мало помалу потревоженное сборище успокоилось, угомонилось и почти равнодушно смотрело на нас, когда мы проезжали по тропинке между болотами и затонами.

Надо было торопиться... Нас убедительно просили об этом проводники, высланные для нас керкинским беком, уверяя, что если мы, пока еще сохранился запас света, не выберемся отсюда, то они не могут ручаться за успех переезда.

Мы пошли крупною рысью, и уже достаточно стемнело, когда передовые всадники завидели приветливые огни, разложенные снова на чистом берегу Аму, у переправы Ак-Кум, где были заготовлены кибитки для нашего ночлега, запасы корма для наших усталых коней и жареный баран для нашего личного ужина.

Я распорядился поддерживать береговые костры, чтобы их светом мог руководиться каик и не миновал бы места ночлега, а сам, усталый от этого почти пятидесятиверстного перехода, завернулся в теплую бурку и крепко заснул, под тихий говор джигитов, плеск берегового прибоя и аппетитное хрумканье коней с подвешенными ячменными торбами.