Zerrspiegel [ Search ] [ Index ] [ Edit ] [ About ]

Неравная по силе спряжка для обработки земли. (Из путевых записок по восточной Бухаре).

Description

+илл.: В Бухаре. Неравная по силе спряжка для обработки земли. С фот. Л. Барщевского, грав. М. Рашевский.

http://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de/i452.html

Нива, 1894, №30, с. 708-710,712

язык: русский

жанр: описание путешествия

Categories

Администрация Амлякдар Барщевский Бедняк Бухара Восточные слова Географические названия Еда и напитки Жилище и утварь Земледелие и ирригация Ишак Кишлак Климат Кучук Кырк-Кыз, пещера Лепешка Лошадь Налоги Одежда Орудия труда Оценка Пшеница Рашевский Сакмошка Самарканд Скотоводство Таксыр Транспорт Тюбетейка Фауна Флора Ханство, бухарское

Editor

AM, MB

Labels

Оценка

Text

В 188… году, воспользовавшись четырехмесячным отпуском, отправился я из Самарканда в пределы Бухарского ханства, с целью познакомиться с теми местами. Заинтересовавшись во время поездки пещерою «Кырк-Кыз» (Сорок дев), я, вместо того, чтобы направиться по проезжему тракту, предпочел пройти бездорожьем по высоким увалам. В одной из котловин увалов пришлось мне наткнуться на весьма интересную картину.

Дело в том, что передо мною была далеко не равная по силе спряжка для обработки земли: в соху с одной стороны был впряжен ишак (осел), а с другой затянут лямкой живой человек, видимо, нуждою обращенный в вьючное животное!.. Полуголый мальчуган, лет четырнадцати, ковырял сохою землю…

Неожиданное появление мое поразило их, а главное, испугало: со мной был амлякдар (волостной), очевидно, не подозревавший об этой запашке и не бравший с бедняков никаких повинностей за нее. Теперь же, чего доброго, он мог отнять ее вовсе…

Я слез с лошади и, подойдя с приветствием, протянул руку человеку, запряженному в соху. Он улыбнулся, пожал ее и, наклонившись, приложил свой лоб к ней…

Встреча была слишком интересная, чтобы оставить ее так, и я расположился якобы на отдых, велел заварить чай, достать провизию, и, когда мы уселись, постарался вызвать на разговор человека.

– «Я, я, господин, заговорил он,– очень-очень беден!.. Семья большая у меня!.. Я – работник один в своей семье, а вот этот мальчуга – старший у меня; второй год помогает мне… Не смейтесь, господин, над тем, что я запрегся рядом с ишаком…»

Слезы показались у него на глазах.

– «Крепко беден я… Так беден, что, право, не знаю, как и рассказать обо всем том, что переносит моя семья. Семьей Бог не обидел меня: я сам – девять. Не нищета это, а голодная смерть, господин! Нищие мы все, но не всем суждено так голодать, как приходится голодать моей семье… Одна голая сакмошка (избушка) в сажень величиной, и больше ж ничего!.. Нет поля у меня; нет скотинки; нет хлеба; нет одежды, потому что не на что купить ее… Я честный человек и не ленивый работник. Не идти же мне на большую дорогу людей обижать?!.. Всякому, ведь, дорого свое… Вот и работаю я так, как застали вы меня. Не осудите, таксыр, меня. Не подумайте, что я на чужой земле пашу. Нет, я пашу на Божьей земле, которую и люди не признают за свою. Водицы нет ни на ней, ни около нее… Жилье людское далеко от нее… Вот уж пять дней, как ушел я от семьи, и, пока не окончу работы, не пойду домой. Ишак, слава Богу, здоров; корму вдоволь ему; мы с мальчугой тоже хлеб едим… Не побрезгуйте, таксыр (господин)…»

И он, протянувши обе руки, предложил мне кусок черствой лепешки… Очень не вкусен был тот хлебный суррогат!

…И, к удивлению моих провожатых, я пригласил нашего нового встречного сесть со мною на ковер. И сына его посадил. Я глядел и любовался тем, как они быстро и жадно уничтожали все, что было подано тут… Одно меня беспокоило:– такая необычная для них еда могла повредить им с непривычки. Но как было сказать: не ешьте много, не жаль мне моего добра, а это вредно отзовется на вас самих? Не поверят, пожалуй, бросят все и убегут прочь от меня. К счастью, в это время подали чай. Я предложил ему чаю, сказав, что все, что остается на ковре, отдам ему потом. Он так и вскочил:–

– «Это семье, это голодным детям моим… Это… Господи!.. Таксыр, спасибо, спасибо вам… Они не поверят, таксыр, что Бог послал через вас им такое богатство, о котором никогда и не снилось им!.. Я боюсь, таксыр, что люди скажут дурно обо мне… Они скажут, что я…»

Бедняк не договорил…

Тяжело, очень тяжело было все это… Не всякому приходилось видеть подобные картины. Но полагаю, что и у черствого, бессердечного человека выступили бы при этом невольные слезы.

Я успокоил его, как мог, и заставил рассказывать дальше:

– «Таксыр, я работал у одного зажиточного человека по десяти копеек в день. Спасибо ему, он давал мне еще две лепешки на прокорм, так что я одну постоянно оставлял детям. Из мельничной муки приготовлялась она, а потому очень сытна была.– Вот как-то раз хозяин зовет меня и говорит, чтобы я вывел его ишака в поле издыхать. Я стал просить того ишака себе. Хозяин засмеялся и сказал: «Куда он тебе?» Но все же подарил его мне. Уж как я рад, как рад был, таксыр, тому, что и у меня таки, оказалось свое добро! Больно худ он был несчастный! Спина вся сгнила, черви так и копошились там. Скорее потащил я его, чем повел домой. А далеченько-таки было идти… Выбравшись из кишлака с своей худобой, я рад был, что уж некому смеяться над счастьем бедняка… Я присел отдохнуть, а ишак лег у моих ног. Маленько поотдохнув, я отошел в сторону, нарвал зеленой травы и начал совать в рот ишаку. Сначала не выходило ничего; а потом, Бог его знает, может, он поотдохнул или так уж,– дай, мол, погрызу,– все равно издыхать,– начал травку помаленьку жевать. А я за водицей побежал… И сказать то я вам не умею, как я рад был, что он ест! Вот воды я набрал в тюбетейку (шапочка на голову, ермолка) и принес ему; а он, понюхав ее, все голову норовит поднять, да силы нет!.. Вот я взял повернул голову вверх и вылил ему воду в рот. Вижу, он проглотил. Я опять по воду побежал и принес ему. А сердце так и бьется, так и бьется! Руки и ноги дрожат! И думаю я себе, ну, что если Господь с этим ишаком хлеба мне пошлет?!. Вдруг ишак выздоровеет, и мы с ним работать станем? Свой хлеб заведется у голодной семьи? И так хорошо и легко стало у меня на душе… Ишак отдыхал, а я стал молиться Богу. Очень долго молился я и просил Его мне помочь. Встал я с молитвы и направился к ишаку; гляжу, а его уже и нет там, где он лежал! Он уже тихо плетется, да не к кишлаку бывшего хозяина, а по моей дороге. Страсть обрадовался я! Побежал за ним да и думаю себе: «может быть, и так, последняя натуга, а там упадет – и дух вон. О, Господи, помилуй мою голодную семью!»… Вот идем мы: так тихо, так тихо, что и дух замирает во мне!.. Я все думаю, что вот-вот упадет мой ишак. А он остановится, постоит-постоит и опять двигается по-маленьку. Уж как я рад был, как рад! И сказать-то я не умею… Уж ночью я прибрел с ним домой. Семья сначала испугалась, а потом, когда узнала, что ишак подарен мне, то все почти до утра не спали, все возились с ним. Скоро ишак оправился и сделался любимцем нашим. Я же стал подумывать, как хлеб заработать с ним. Весна только что началась; земля была еще сыра; и надоумил меня сам Бог! Пойду-ка я, де-мол, к хозяину и поработаю с недельку у него,– да вместо денег бугдой (пшеница) попрошу. За это время ишак поправится, а я землицы себе подыщу, которая людям не годится, а бедняку на ней отчего-ж и не попробовать посеять? Бог милостив: может быть, голодной семье что-нибудь и пошлет. Все так и сделал я, как говорю вам, таксыр. Вот эту самую землицу я и облюбовал. Когда пришел домой, то ишака не узнал. Стал он жирен и весел. А как увидал меня, как заревет, как замашет хвостом, да ко мне во всю прыть! Я – и то ошалел. Ишак лижет меня, точно кучук (собака). Детки тоже выбежали, кричат, рады мне; рад и я, что Бог не оставил голодную семью.

«Деткам принес я гостинца семь лепешек, что за дни работ сберег. Страсть, какая радость была! Вот видите, таксыр, я уже на половину дело и сделал. Остановка была за сохой. Отдохнув денек, я спроворил еще одну работу и получил за ту работу старенькую соху, и притащил ее к себе домой. А через несколько дней, я уже пахал вот это поле так же, как и при вас теперь пашу, таксыр.

«На ту пору, то-ж, как и вы теперь, проехал здесь, Бог его знает, за чем, амлякдар. Посмеялся над моей работой и сказал: «Ну, коли уродит что, то это уж Бог тебе пошлет, а потому и мы не отнимем урожая у тебя».

«Обрадовался я, а все думалось мне, что бедняк может и это потерять. Наедут, посмотрят, что хорошо уродил, и все заберут. Ух, Господи, сколько я горьких дум и тяжелых дней пережил… Ох, таксыр, грудь крепко чего-то болит!.. Но вот и колос уж созрел, и собрал я его, и, вместе с ишаком да мальчугой, сгармановал хлеб святой… Да, думаю себе, а если теперь приедет амлякдар да увидит, что такой славный хлеб бедняку уродил, да заберет все себе, а я с семьей голодать буду целый год!.. И мороз по коже пробежал у меня… Так страшно стало мне, так жалко было, что… Эх, таксыр, лучше не говорить…

«Но амлякдара нет – как нет! Видно, Бог милостив к труженикам земли. Свез я пшеницу домой, и Бог благословил нам зиму, хоть не очень сытно, а все же в довольстве пришлось прожить, и голод не сильно мучил и донимал нас… И благодарили мы Бога и добрых людей, что помогли бедной семье. Эх, таксыр! Не знали вы такой беды, какую нам приходится терпеть… Да хранит вас Бог и вашу семью, если она у вас есть, от всяких бед и тяжелых испытаний! Хорошо отвел я душу с вами, таксыр: накормили вы голодных так, что и на том свете мы не забудем вас… Горько жить на свете бедняку, а все же хочется жить. Да еще как хочется жить! Не завидуем мы никому; довольны тем, что Господь нам шлет, лишь бы злые люди не обижали нас…»

Тяжело вздохнув, бедняк задумался. Затем вдруг он поднял голову:

– «Таксыр, прикажите амлякдару, чтоб он и в этом году не обижал нас. Он новый амлякдар и не знает еще моей беды, но узнал, где я запашку сделал, и не сдобровать нам теперь! При вас он смеется, а без вас… душу вышибет, и возьмет то, что не по силам мне… Для кого, Господь их знает! Берут, берут, и конца тому нет! Много горя терпим мы… Он вас послушает. Скажите ему, таксыр».

И он снова замолк…

– Спасибо тебе, голодный человек, невольно сорвалось у меня,– за то, что про трудовой кусок хлеба ты правду мне рассказал. Будь покоен, амлякдар не потревожит тебя. Твое добро останется при тебе, и не гнушайся ты честного, хотя и очень не легкого труда твоего; рассказывай почаще и другим беднякам о нем, и Бог твой труд благословит…

Мы простились. На прощанье я дал ему горсть монет, чтобы он купил себе другого ишака в пару тому, что был у него…